Я вспомнила только утром, когда уже заварила чай и смотрела в окно на мокрый двор.
Восьмое сентября. День рождения Геннадия.
Стояла с кружкой в руках и думала: как это вышло? Я помню дни рождения всех авторов в нашем читальном зале, помню, когда у Тани с абонемента юбилей, помню, что кошке надо давать таблетку по средам. А мужу семьдесят восемь исполнилось вчера, и я не вспомнила. Просто не вспомнила, и всё.
Чай остывал. За окном Усолье просыпалось нехотя, как всегда в сентябре. Листья на тополях уже желтые, кое-где совсем рыжие, и они прилипают к асфальту после дождя. Дождь прошёл ночью, я слышала его сквозь сон. Запах мокрого асфальта и чегото прелого, осеннего, залетал в форточку ещё с вечера.
Геннадий спал. Он всегда спит долго, с тех пор как вышел на пенсию. Раньше вставал в шесть, теперь лежит до девяти, иногда до десяти. Я уже не слежу.
Я поставила кружку на подоконник и пошла в комнату.
Он лежал на своей половине кровати, лицом к стене. Дышал ровно. Одеяло сбилось, открылась пижама в серую клетку, та самая, которую я купила ему три года назад на день рождения. Тогда я помнила.
Я постояла в дверях, потом тихо ушла обратно на кухню.
Села за стол. Достала из ящика маленький блокнот, куда записываю разные нужные вещи: телефоны, даты, рецепты. Восьмое сентября там было записано. Стояло просто: "8 сент. Гена". И рядом, моей же рукой, ничего. Никакого напоминания себе, никакого восклицательного знака. Я сама себе не напомнила, потому что раньше это было само собой.
Вот тут что-то сжалось у меня в груди. Не потому что я забыла. А потому что поняла: я забыла, и ничего не случилось.
Мы живём в этой квартире сорок три года. Сначала здесь было шумно: дети, их друзья, собака, которую Гена притащил откудато и которую я сначала не хотела, а потом очень любила. Потом дети выросли и уехали. Собака умерла. Осталось тихо.
Тишина наступала постепенно, я не заметила, когда именно. Просто в какойто момент стало ясно, что мы с Геной разговариваем только по необходимости. Суп стынет. Свет не выключил. Позвонила Лена. Я не помню, когда мы последний раз разговаривали просто так, без повода.
Он ходит в свою комнату, смотрит телевизор. Я хожу на работу, читаю, занимаюсь кошкой. У нас общий холодильник и общая прихожая, где наши куртки висят рядом на крючках.
Я взяла со стола то, что лежало там уже несколько дней. Открытка. Я купила её ещё в августе, когда проходила мимо канцелярского отдела в универмаге. Там была красивая: тёмно-золотая, с простым рисунком, без розочек и воздушных шаров. Именно такая, какую Гена не выбросит сразу. Он аккуратный, складывает открытки в коробку в шкафу. Я это знаю. Я много чего про него знаю.
Открытка лежала незаполненной. Я купила её, отложила и забыла написать. А потом забыла сам день.
Я держала её в руках. Плотная, чуть шероховатая с тыльной стороны. Пустая.
Что я написала бы туда? "Дорогой Гена, с днём рождения"? И дальше что? Я сидела и думала, и ничего не приходило. Не потому что я злюсь на него или обижаюсь на чтото конкретное. Просто. Слова не шли, потому что я не знала, что правда.
Он вышел в половине десятого. Прошёл мимо кухни в ванную, потом вернулся, поставил чайник. Я сидела за столом. Открытку я убрала под блокнот.
"Ты уже поела?" спросил он.
"Да", сказала я.
Он кивнул, достал хлеб, поставил тарелку. Всё как обычно. Никакого намёка на то, что вчера был его день рождения. Может, он сам забыл. Может, ему было всё равно. Может, ждал, что я скажу, и не дождался, и решил молчать. Я не знала. И это тоже было странно: за сорок три года я перестала понимать, что у него внутри.
Я смотрела на его руки, пока он намазывал масло на хлеб. Руки я знаю хорошо. Широкие, с тёмными пятнышками на тыльной стороне, это с возрастом. Ногти всегда аккуратно подстрижены, он следит. Эти руки чинили кран, держали наших детей, когда те были маленькими, гладили ту рыжую собаку. Я знаю эти руки. А человека?
Он поел, ушёл к себе. Включил телевизор. Я слышала голоса за стеной, неразборчивые, ровные.
Я оделась и вышла на улицу. Просто так, без цели. Взяла зонт на всякий случай, хотя дождя не было. Небо было белым, ровным, без просветов. Листья на тополях шевелились от слабого ветра, и некоторые отлетали и падали на асфальт, ещё влажный после ночи. Я шла по улице Ленина, потом свернула к набережной. Там почти никого не было. Ангара серая, широкая, тяжёлая в такую погоду.
Я думала про то, как это получается. Живёшь с человеком всю взрослую жизнь, и в какойто момент понимаешь: рядом. Вы рядом. Но не вместе. Это не ссора, не обида, не предательство. Это что-то тихое и необратимое, как то, как желтеют листья. Ты не видишь, как именно, просто в один день смотришь и понимаешь: вот, пожелтели.
Я не знаю, когда мы перестали быть вместе. Может, когда уехал последний ребёнок и оказалось, что мы не знаем, о чём говорить без них. Может, раньше. Может, это всегда было так, просто было шумно и некогда замечать.
Я стояла у воды и держала в кармане эту открытку. Я взяла её с собой, сама не зная зачем. Вытащила. Посмотрела ещё раз. Тёмно-золотая, плотная, пустая с изнанки.
Что-то во мне сопротивлялось. Говорило: вернись, зайди в магазин, купи торт, поздравь. Ещё не поздно, один день, подумаешь. Я умею это делать, умею создавать видимость. Мы оба умеем. Сорок три года практики.
Но я стояла и не шла.
Я думала про то, что он, наверное, тоже чувствует что-то похожее. Или не чувствует. Я не знаю. Вот в чём беда, я не знаю. Мы стали чужими не потому что что-то случилось страшное. Просто время шло, и мы не удержали. Или не захотели удержать. Или не умели.
Ветер дунул с реки, холодный, сырой. Я поёжилась.
И тогда я сделала то, что потом ещё долго буду помнить. Я разорвала открытку. Не со злостью, без злости вообще. Просто взяла и разорвала пополам, потом ещё раз, потом ещё. Кусочки были плотные, рвались с усилием. Я сжала их в кулаке, подошла к урне у скамейки и бросила.
Стояла ещё немного и смотрела на урну. Глупо, наверное. Открытка была незаполненной, я ничего не потеряла в практическом смысле. Но что-то отпустило и одновременно что-то заболело, вот так сразу, одновременно.
Я купила её в августе с надеждой, что напишу чтото настоящее. Чтото, что скажет ему: я помню тебя, я вижу тебя. А написать было нечего, потому что я давно уже не вижу. И он меня не видит. И это, наверное, взаимно и честно.
Я шла домой. Листья на тополях были золотые, и несколько штук упало прямо передо мной, беззвучно, на мокрый асфальт. Пахло осенью, этим запахом прелой листвы и влажного камня, который я люблю с детства.
Дома было тихо. Телевизор уже не шумел. Геннадий, наверное, задремал.
Я повесила куртку, поставила зонт в угол. Прошла на кухню, поставила чайник. За окном тополь качался, и листья отлетали от него один за другим.
Я не знаю, что будет дальше. Мы будем жить в этой квартире, ходить мимо друг друга, знать привычки и не знать мыслей. Это не трагедия. Это просто жизнь, которая получилась вот такой.
Но я была рада, что выбросила открытку. Незачем хранить пустое.