Будильник стоял на семь. Но Виктор разбудил меня в шесть сорок.
– Наташ, вставай. Тебе к маме пора. Пока доедешь, пока приготовишь ей завтрак — уже девять будет.
Я лежала и смотрела в потолок. Потолок плыл — не сильно, но заметно. Как будто комната покачивалась, будто лодка на мелкой волне. После ночной смены так бывает. Двенадцать часов на ногах, четыре капельницы, два вызова — и три часа сна. А в шесть сорок — «тебе к маме пора».
К его маме. Антонине Фёдоровне, семьдесят восемь лет. Инсульт случился восемь лет назад. Левая рука почти не работает. Ходит с ходунками. Голова ясная, слава богу, но быт сама не тянет.
И вот уже восемь лет этот быт тяну я.
Каждую субботу. Каждое воскресенье. Пятьдесят минут на машине в одну сторону — через объездную, потому что через центр час двадцать. Приезжаю, готовлю на три дня вперёд. Стираю. Мою полы. Меняю постель. Вожу в поликлинику, если приём. Забираю лекарства из аптеки.
Виктор скрестил руки на груди. У него такая привычка — когда ему неудобно или когда он не хочет слышать, складывает руки, как щит. Крупные ладони прячутся под локтями, и весь он становится как закрытая дверь.
– Я после ночной, – сказала я.
– Ну, мам же ждёт. Я бы сам, но у меня сегодня гараж. С Лёхой договорились, будем порог варить.
Гараж. С Лёхой. Порог варить.
Я села на кровати. Голова закружилась — легко, невесомо, как пёрышко. Подождала, пока комната перестанет качаться.
В прихожей стояла сумка, которую я собирала вчера перед сменой. Бульон в термосе. Котлеты в контейнере. Лекарства — рамиприл, аторвастатин, магний. Чистое полотенце. Тряпка для пола — Антонина Фёдоровна признавала только определённые тряпки, жёлтые, из микрофибры.
Я записала в книжку: «Суббота, 15 марта. Выезд 418».
Записная книжка — обычная, в клеточку. Я завела её три года назад, когда поняла, что теряю счёт. Каждый выезд — дата, день недели, время в пути, что сделала. Четыреста восемнадцать записей. Больше восьмисот выходных дней за восемь лет.
Виктор за эти годы не взял ни одного отгула. Ни одного. Его мать, его инсульт, его обязательства — но ехала всегда я.
Я обулась. Взяла сумку. У двери обернулась.
– Я записываю, Вить. Это четыреста восемнадцатая суббота подряд.
Он хмыкнул. Не посмотрел — листал телефон.
В воскресенье — та же история. Подъём, сумка, дорога. Пятьдесят минут туда. Готовка. Уборка. Пятьдесят минут обратно. Восемь часов выходного дня — на свекровь. Вместо сна, которого не было всю неделю.
Я стала считать.
Не потому, что хотела предъявить. А потому, что мне стало страшно. Поняла — я не помню, когда последний раз провела выходной дома. Просто дома. Без дороги, без готовки на чужой кухне, без стирки чужого белья.
Открыла книжку. Пролистала назад. Январь — восемь выездов. Декабрь — девять (один дополнительный, вызов скорой, ложная тревога). Ноябрь — восемь. Октябрь — восемь.
За год — сто четыре дня. Два полных дня в неделю. Плюс дорога: пятьдесят минут туда, пятьдесят обратно. Сто минут на дорогу, два раза в выходные — больше трёх часов только за рулём. За месяц — четырнадцать часов вождения. За год — сто семьдесят часов. Семь полных суток только в машине.
И за все восемь лет — ни одного отгула от Виктора.
Я позвонила Ларисе. Его сестре, младшей. Она живёт в Нижнем Новгороде, четыре часа на поезде. За восемь лет приезжала четыре раза. Четыре — на восемь лет. Раз в два года.
– Лариса, привет. Слушай, мне нужна помощь. Можешь хотя бы один выходной в месяц приехать к Антонине Фёдоровне? Я не справляюсь, работаю ночами, здоровье уже не то.
Пауза. Лариса кашлянула.
– Наташ, ну я же деньги присылаю. Пятнадцать тысяч в квартал. Ты же знаешь, у меня тут работа, дети, Максим болеет.
Пятнадцать тысяч в квартал. Пять тысяч в месяц. Я тратила на бензин, чтобы ездить к её матери, двенадцать тысяч в месяц. Плюс продукты, которые возила каждую неделю — ещё тысяч восемь. Плюс лекарства, которые покупала, потому что «в аптеке рядом с мамой дороже».
– Лариса, пятнадцать тысяч — это меньше, чем я трачу на бензин за месяц, чтобы к вашей маме ездить. Я уже молчу про время. Про мои выходные. Про то, что я медсестра и работаю ночами, а потом еду через весь город к чужой мне, по сути, женщине — потому что её собственные дети не могут оторваться от дивана.
Тишина. Лариса дышала в трубку.
– Ну, знаешь, Наташ. Не надо так. Мама — не чужая тебе женщина. Она тебе свекровь. И я обижусь, если ты будешь так говорить.
Она обидится. Она — обидится. Четыре визита за восемь лет. Шестьдесят тысяч рублей в год. И она обидится.
Я повесила трубку. Посидела на кухне. За окном темнело — февральский вечер, пять часов, а уже как ночь.
А на следующий день у меня на лестнице закружилась голова так, что я схватилась за перила обеими руками и простояла, не двигаясь, минуты две. Соседка снизу, Вера Ильинична, увидела.
– Наташа, ты бледная как стенка. К врачу сходи.
К врачу. Надо бы.
Терапевт — женщина моего возраста, Елена Анатольевна. Посмотрела анализы, померила давление, послушала.
– Гемоглобин — девяносто два. Низкий. Давление скачет — сто сорок на девяносто утром, сто на шестьдесят к вечеру. Вы когда отдыхали последний раз?
Я подумала. Реально подумала. Вспоминала — и не могла вспомнить.
– Не помню.
– Наталья Сергеевна, вы себя загоняете. Организм даёт сигналы. Головокружение — это не просто усталость. Вам нужен отдых. Нормальный, регулярный. Хотя бы один полный выходной в неделю без нагрузки.
Один полный выходной. За восемь лет я не могла вспомнить ни одного.
Я пришла домой с результатами анализов. Виктор сидел на кухне, ел борщ, который я сварила утром перед уходом.
– Вить, мне надо поговорить.
Он поднял голову. Ложка замерла над тарелкой.
Я положила распечатку анализов на стол. Рядом — записную книжку, открытую на последней странице.
– Гемоглобин — девяносто два. Давление прыгает. Врач сказала — мне нужен отдых. Я прошу: дай мне хотя бы две субботы в месяц. Только две. Остальные — я поеду к маме, как обычно. Но две — мне.
Он посмотрел на анализы. Потом на книжку. Руки сложились на груди — скрестились, привычный жест.
– Наташ, ну а кто к маме поедет? Я не могу отгул брать. Меня уволят.
– За восемь лет ты ни разу не взял отгул ради матери. Ни одного. Я посчитала. Ноль. Вот — посмотри, – я ткнула пальцем в книжку. – Четыреста двадцать выездов. Моих. Твоих — ноль.
– Я работаю!
– Я тоже работаю, Вить. Ночами. А потом еду к твоей маме. И я тебе как медсестра говорю — ещё полгода в таком темпе, и ты будешь дежурить не только у мамы, но и у меня. Потому что я упаду. И не встану.
Он молчал. Руки так и остались скрещёнными. Лицо — каменное. Будто я ему не про здоровье рассказала, а про погоду на четверг.
– Ладно, – сказал он. – Подумаю.
Подумаю — это его любимое слово. За двадцать четыре года брака я слышала его сотни раз. «Подумаю» означало — ничего не изменится.
Он доел борщ. Отнёс тарелку в раковину. Ушёл в комнату.
А в пятницу вечером, как обычно, сказал: «Завтра к маме не забудь».
Я заправила прядь за ухо. Так делаю, когда собираюсь сказать что-то, от чего не смогу отступить.
– Нет, – сказала я.
Виктор стоял в дверях кухни. Пятница, девять вечера. За окном темнота, на плите — чайник, в руках у меня — кружка.
– Что — нет?
– Я не поеду завтра к маме. Ни завтра, ни в воскресенье.
Пауза. Он прислонился к дверному косяку. Руки начали двигаться к груди — и остановились. Как будто сам заметил.
– А кто поедет?
– Ты. Возьми отгул. Или позвони Ларисе. Или наймите сиделку — я дам телефон агентства, мне на работе давали. Четыре тысячи за выезд, по выходным — пять.
– Наташ, ты серьёзно?
– Абсолютно.
Он выпрямился. Скрестил руки. Вот теперь — скрестил.
– Мама ждёт. Ей надо готовить, стирать. Ты что, хочешь, чтобы она там одна сидела?
– Она там сидела одна каждый будний день все восемь лет. Потому что ни ты, ни Лариса не приезжали в будни ни разу. Я покрывала только выходные. И я больше не могу.
– Не можешь — или не хочешь?
Я поставила кружку на стол. Аккуратно, без стука.
– И то, и другое, Вить. Не могу, потому что здоровье. Не хочу, потому что восемь лет — это много. Это больше восьмисот моих выходных. Я их не верну. Но новые терять не собираюсь.
Он развернулся и ушёл. Дверь спальни закрылась.
Субботу я провела дома. Впервые за — я открыла книжку и посчитала — за четыреста двадцать одну неделю. Восемь лет и одну неделю.
Сидела на кухне. Пила чай. Смотрела в окно, как идёт снег. Мокрый, мартовский, тяжёлый. Не готовила бульон. Не собирала сумку. Не ехала пятьдесят минут по объездной.
Было тихо. Непривычно тихо. Как будто звук выключили.
Виктор ходил по квартире молча. Утром позвонил матери — я слышала через стенку. Голос был напряжённый.
– Мам, Наташа сегодня не приедет. Нет, она не заболела. Ну, в смысле — заболела, но не так. Мам, я постараюсь приехать. Нет, не знаю когда.
Он не поехал. Ни в субботу, ни в воскресенье. Сидел дома, листал телефон, три раза выходил в гараж.
Антонина Фёдоровна звонила мне один раз. Вечером в субботу.
– Наташенька, ты не приедешь?
– Антонина Фёдоровна, мне врач запретил нагрузки. Попросите Витю, он приедет.
– Витя говорит — не может. Работа.
– Суббота, Антонина Фёдоровна. У него выходной. Как и у меня.
Она помолчала. Потом сказала тихо:
– Ладно. Я сама справлюсь. Суп разогрею, ты же в среду привозила.
Я повесила трубку. Руки лежали на коленях. Безо всякого дела — просто лежали. Странное ощущение, когда руки ничего не делают. Я к такому не привыкла.
В воскресенье вечером Виктор подошёл ко мне.
– Наташ, ну хватит уже. Поедешь в следующие?
– Нет.
– Наташа!
– Нет, Вить. Я сказала — нет. Возьми отгул. Или найди сиделку. Или поезжай сам.
Он смотрел на меня так, будто я сказала что-то на другом языке.
Прошло семь дней. Следующая пятница.
Виктор пришёл с работы. Снял куртку. Поставил ботинки. Повесил ключи. И сказал — не глядя на меня, глядя в стену:
– Я взял отгул. На завтра. Поеду к маме.
Руки висели вдоль тела. Не скрещённые. Не в карманах. Просто висели, как будто он не знал, куда их деть.
Впервые за восемь лет.
Я стояла в коридоре и смотрела, как мой муж собирает сумку. Термос — искал десять минут, хотя он стоит на второй полке справа. Контейнер — взял не тот, без крышки. Тряпку для пола — забыл.
Я не подсказала. Ни разу.
Он уехал в субботу утром. Вернулся вечером. Молча разулся, молча поел, молча лёг.
Ночью я лежала и слушала, как он дышит. Тяжело. Устал. Один день — и устал.
Восемь лет. Восемьсот суббот и воскресений. Каждый раз — сумка, дорога, готовка, уборка, дорога обратно. И ни разу — «спасибо».
А теперь — один день. И он устал.
Прошёл месяц.
Виктор берёт отгул дважды в месяц. Молча. Без обсуждений. Собирает сумку — уже знает, где термос, какой контейнер, какая тряпка. Не благодарит, но и не жалуется. Разговаривает со мной коротко, сухо. Как с коллегой, которая его подставила на проекте.
Лариса прислала сообщение: «Ты эгоистка. Мама из-за тебя плакала». Я не ответила. Посмотрела на экран, положила телефон экраном вниз. Пятнадцать тысяч в квартал и право называть меня эгоисткой — видимо, это в комплекте.
Антонина Фёдоровна ничего не сказала. Но когда я приехала через две недели — в будний день, по своему желанию, не по графику — она посмотрела на меня долго и спросила:
– Ты болела, что ли?
– Да, – ответила я. – Болела.
И это была правда. Восемь лет я болела — только не замечала. Слишком некогда было.
Записная книжка лежит в ящике стола. Открыта на странице «Суббота, 22 марта. Первый выходной дома». После неё — ещё четыре такие записи. Пустые. Без адреса, без времени, без списка дел. Просто дата и слово «дома».
Круги под глазами стали чуть светлее. Гемоглобин поднялся до ста одного. Давление — стабильнее.
А муж до сих пор скрещивает руки, когда я говорю «нет». Но отгулы берёт. Молча.