Я приехала в Кстово в четверг, на последней электричке из Нижнего. В вагоне пахло мокрой одеждой и чьей-то едой из фольгированного пакета. Я сидела у окна и смотрела, как мелькают фонари. За стеклом была темнота и снег, уже не белый, а серый, мартовский, с проплешинами земли у обочин.
Отец позвонил ещё в феврале. Сказал, что дом продаётся. Сказал это просто, как говорят о погоде. «Вер, я продаю дом». Я тогда ответила: «Хорошо, пап». И положила трубку. А потом долго сидела на своём стуле в музее, смотрела на картину напротив, небольшой пейзаж девятнадцатого века, поле и тропинка, и ничего не чувствовала. Это бывает. Сначала не чувствуешь. А потом начинаешь.
Дом на улице Заводской, пятьдесят два. Я выросла в нём. Там была печь, которую заложили и закрасили белой краской ещё в восьмидесятых, но она всё равно оставалась. Я знала, где кончается штукатурка и начинается кирпич. Трогала эту границу рукой, когда была маленькой. Непонятно зачем. Просто так.
Отец встретил меня у калитки. Он стал меньше ростом, я каждый раз это замечаю и каждый раз удивляюсь. Рядом с ним стояла Людмила. Она появилась лет восемь назад, после того как мама умерла. Людмила всегда всё делает правильно: встречает у калитки, предлагает чай, спрашивает про работу. Я ей ничего плохого сказать не могу. Но и сказать ей что-то я не могу тоже.
Снег под ногами хрустел, хотя днём оттаивал. К ночи схватило морозцем. Я шла к крыльцу и чувствовала, как подошвы скользят на этих невидимых ледяных корочках. Держалась за отцово плечо. Он тоже держал меня. Молчали.
Внутри пахло незнакомо. Вот что я заметила первым делом. Пах чужой дом. Людмила готовит с другими специями, у неё другое мыло, другие духи́. Всё это сложилось в какой-то запах, который я не умею назвать, но который говорит мне: здесь живут другие люди. Мамин запах я уже не помню точно. Это самое страшное. Я пытаюсь вспомнить и не могу. Что-то тёплое, что-то чуть сладкое, как от хозяйственного мыла и варёного молока. Но это, может, я уже придумала.
Мы пили чай на кухне. Людмила поставила печенье, купленное, в пачке. Раньше на этом столе стоял мамин пирог с капустой по пятницам. Я знаю, что это нечестно, сравнивать. Но я сравниваю.
«Покупатели в субботу приедут», сказал отец. «Семья молодая. Им понравилось».
«Хорошо», сказала я.
Людмила смотрела в свою чашку. Она умеет быть тихой, это надо признать.
«Мы берём квартиру в Нижнем. Ближе к Паше», добавил отец. Паша, это мой брат, он давно там живёт. «Нам у́же тяжело зимой. Дрова, снег. Возраст».
Всё правильно. Всё верно. Я сама это понимаю. Но понимать и чувствовать, это разные вещи, они не всегда совпадают.
Спать меня положили в бывшей моей комнате. Теперь там стоит швейная машинка Людмилы и коробки с каким-то её рукоделием. Моя кровать та же, только покрывало другое. Синее, с орнаментом. Я легла и уставилась в потолок. Трещина над окном была та же. Я знала её наизусть. В детстве она мне казалась похожей на реку. Я её так и звала внутри себя: река.
Мама умерла в этой комнате. Нет, не в этой. В той, что сейчас у отца с Людмилой. Я почему-то всегда путаю. Мама умерла в спальне, в феврале, восемь лет назад. Она болела долго, но умерла быстро, за одну ночь. Я не успела приехать.
Я не успела приехать, и это моя вина́. Не чья-то. Моя. Я живу с этим. Уже восемь лет живу. Думала, привыкну. Нет, не привыкаешь. Просто носишь, как носят что-то тяжёлое, и уже не замечаешь веса, пока не поставишь.
Утром я встала рано. Дом ещё спал. Я оделась, вышла во двор. Было холодно, но уже по-другому, не как в январе, а как бывает в марте: холод с влагой, с запахом земли. У стены сарая снег сошёл, и там была голая земля, тёмная, почти чёрная. Я постояла над ней. Мама всегда здесь сажала укроп первым. Говорила, что у стены теплее, что сюда солнце заходит ра́ньше.
Я не плакала. Я давно уже плохо плачу. Наверное, это профессиональное. Двадцать три года в музее учат держаться. Стоишь целый день прямо, смотришь, как люди ходят мимо картин, и молчишь. Молчание становится привычкой. Оно переходит в тебя.
Отец вышел за мной. Принёс мне куртку.
«Холодно же», сказал он.
«Я привыкла».
Он встал рядом. Мы смотрели на этот тёмный кусок земли у сарая.
«Ты обижаешься», сказал он. Не спросил, а сказал.
«Нет», ответила я. И это была правда, только не вся. Обижаться не на что. На жизнь не обижаются. Но внутри что-то болит, и у этой боли нет правильного слова. Не обида. Что-то другое. Ощущение, что земля уходит из-под ног, и это не страшно, а просто очень грустно.
«Мы с Людой хорошо живём», сказал отец тихо. «Ты не думай».
«Я знаю, пап».
Он кашлянул и пошёл обратно в дом. Я осталась.
Вот в чём дело. Я не против Людмилы. Правда не против. Отцу семьдесят восемь лет, ему нужен кто-то рядом. Мама умерла, и жизнь продолжилась. Жизнь всегда продолжается, это её свойство. Но иногда мне кажется, что когда этот дом уйдёт к чужим людям, уйдёт и последнее место, где мама была живой. Не в смысле физически. В смысле, что здесь всё ещё можно было почувствовать её присутствие, если очень захотеть. Потрогать эту стену у бывшей печки. Посмотреть на трещину над окном. Встать у сарая, где она сажала укроп.
После этого, ни одного места не останется.
Я пробыла до обеда. Людмила накормила борщом. Хороший борщ, ничего не скажу. Я ела, говорила что-то вежливое, улыбалась. Отец рассказывал про квартиру в Нижнем, про то, какой там вид из окна, про то, что рядом поликлиника и Паша близко. Я кивала. Всё это хорошо. Всё это правильно.
Уходя, я прошла по всем комнатам. Не специально как будто, просто так получилось. Зашла в спальню. Постояла в дверях. Там стояли их вещи, их кровать, их жизнь. Я не обижаюсь. Правда.
В прихожей я надела пальто. Людмила дала мне с собой варенье в банке, вишнёвое. «Ты любишь вишнёвое», сказала она. Я удивилась, что она это знает. Откуда. Видимо, отец говорил.
Я взяла банку. Сказала спасибо. Не формально, а правда спасибо.
На улице капало с крыш. Под ногами опять эта смесь снега и воды и грязи, что бывает в марте в Кстово каждый год. Я шла к остановке и слышала эту капель, монотонную, настойчивую. Кап. Кап. Кап. Как будто время отсчитывает что-то.
В электричке я поставила банку с вареньем на колени. Держала руками. Стекло было холодным, но внутри банки угадывалось что-то тёмное, густое, летнее. Вишни, которые варились в другое время, в другом настроении, чужими руками.
Домой я приехала уже вечером. Моя квартира в Нижнем маленькая, я живу одна уже давно. Включила свет в кухне. Поставила банку на стол. Окно было приоткрыто с утра, и в комнате пахло сыростью и чем-то острым, мартовским. Я подошла к окну. Внизу мокрый двор, фонарь, тонкая ветка дерева с первыми крошечными почками, почти незаметными.
Я постояла. Потом закрыла окно. Задвинула щеколду.
Поставила чайник. Достала кружку, ту, что с отколотым краем, старая, ещё советская, я её держу непонятно почему. Насыпала чай. Стала ждать, пока закипит.
И вот пока я стояла и ждала, я поняла одну вещь. Не вслух, не словами даже. Просто поняла. Мама была не в стенах. Она была не в трещине над окном и не в тёмной земле у сарая. Она была во мне, в том, как я держу кружку двумя руками, в том, как я жду, пока закипит, не торопясь. Она научила меня ждать. Она научила меня молчать и стоять прямо. Она научила меня брать варенье, даже если его дала чужая женщина. Говорить спасибо и правда это чувствовать.
Дом продадут. Это случится в субботу, или позже. Там будут жить другие люди. Молодые. Может, они тоже посадят что-нибудь у стены сарая.
Я не знаю, как жить с этим дальше. Но чайник закипел. Я налила воду в кружку. Подождала, пока заварится.
И это, наверное, пока что достаточно.