Вступление. Голос из черно-белой вечности
Знаете, есть такое странное ощущение — когда смотришь старый фильм, и вдруг на экране появляется человек, от которого веет не просто талантом, а какой-то первозданной, почти былинной достоверностью. Не «играет», нет. Живет. Прямо там, в этой пленке, потрескавшейся от времени. Я часто ловлю себя на мысли, что современное кино, со всей его графикой и скоростью, утратило главное — утратило дыхание. А у него оно было. Ровное, глубокое, как у человека, который копал землю, знал цену морозу и молчанию.
Всеволод Васильевич Санаев.
Для кого-то это просто строка в энциклопедии: «советский и российский актёр». Для кого-то — лицо дяди Клёны из «Белого Бима». А для меня, когда я сажусь в кресло и листаю память, он — сама эпоха. Сложенная из кирпичей боли, надежды, смеха сквозь зубы и той удивительной мужской силы, которую сейчас, увы, подменили громкими фразами и мышцами на час.
Он не был классическим красавцем. Всмотритесь в эти фотографии ранних лет: крестьянская скуластость, прямой взгляд, будто прицел, в котором нет ни капли заискивания. Он был из тех, про кого говорят: «порода». Русская, тульская, выносливая. И сегодня я хочу не пересказать вам его фильмографию — боже упаси от этой скуки. Я хочу, чтобы вы услышали, как стучало его сердце. Как пахло его детство. И как он, простой парень с Упы, стал тем самым совестливым нервом нашего кино.
Детство. Тула, река Упа и запах земли
Закройте глаза на минуту. Представьте себе город, который пахнет самоварной гарью и пряниками, но не сладкой приторностью, а ржаным, густым духом. Тула начала двадцатого века. Здесь не было места сюсюканью. Здесь ковали металл и характер. Именно отсюда, из рабоче-крестьянской глубины, вышел мальчик, которого назвали неброско и величественно — Всеволод.
Он родился в суровую пору — 25 февраля 1912 года, ещё при царе, но настоящую школу жизни прошёл уже при новой власти. Семья Санаевых была многодетной, коренной, работящей. Отец, Василий Васильевич, прошёл путь от патронного завода до гармонной фабрики, где стал настройщиком. Он был человеком, привыкшим держать в руках не только инструмент, но и слово. Никаких лишних жестов, никакой показной любви, которую так любят рисовать в романах. Любовь там была другой: молчаливой, суровой, как зимние тульские метели. Если тебя били — били за дело. Если хвалили — то так, что на всю жизнь хватало. В этом горниле и выплавлялся характер.
Река Упа. Для тех, кто не знает, это не широкая, величавая артерия, а петляющая, озорная речка, полная водоворотов и студеной воды. Детство Всеволода прошло на ее берегах. Он знал, как пахнет глина после дождя, как холодна вода в мае, как тяжелы от ила сапоги. Это не был «прекрасный сад детства» из дворянских усадеб. Это была школа выживания, школа уважения к силе и к хлебу.
Мне кажется, что эта земля — тульский чернозем — навсегда въелась ему под ногти. Даже когда он надевал костюмы героев революции, солдат, рабочих вождей, зритель видел: этот человек знает, как тяжела кайла. Он не имитирует усталость, он помнит ее мышцами. Вот что значит — биография, пропущенная через поры.
А потом началась трудовая закалка. В 1926 году, четырнадцатилетним пареньком, Всеволод пришёл на Тульскую гармонную фабрику. Он освоил редкую профессию «половинщика» — так называли тех, кто настраивал и собирал баяны. В доме Санаевых, как и в тысячах других домов, текла обычная жизнь. Но в этой обычности таилось зерно будущего артиста. Артиста — от слова «артель». Ведь настоящий русский лицедей — он не позер, он — правдоискатель. Смотришь на него и веришь: если он скажет «умрем, но не сдадимся», значит, умрет. Без дублера.
Он рано познал, что такое ответственность. Гражданская война, разруха, голод — это не абстрактные понятия для учебника, это когда живот подводит от пустоты и мать отдает последнюю корку. Но парадокс человеческой души: именно в этой нищете, в этой предельной честности бытия рождается не озлобление, а странная, жадная любовь к жизни. К запаху парного молока, к треску поленьев в печи, к первому снегу.
Всеволод рос молчаливым наблюдателем. Он впитывал типы. Вот сосед, вернувшийся с войны, потерявший руку, но не потерявший усмешку. Вот бабка, которая шепчет молитвы на ветхом крыльце. Вот парни на реке, что меряются силой. Все эти лица, морщины, интонации — они лягут потом на подкорку, чтобы через тридцать лет вспыхнуть в какой-нибудь сцене, заставив зрителя ахнуть: «Как он это сделал?» А он просто вспомнил. Вспомнил Упу.
Юность. Бегство от станка и встреча с мечтой
Юность — это всегда побег. Побег из предопределенности. Казалось бы, путь Всеволода предначертан: завод, цех, профсоюзные собрания, пенсия под старость. Так жили отцы. Так жили деды. Но внутри этого коренастого парня жила червоточина, которую тогда называли «барской блажью» — желание перевоплощаться.
Он работал на гармонной фабрике. Грохот, стружка, маслянистый воздух. В этой индустриальной симфонии многие теряли себя, превращаясь в винтик. Но Санаев вдруг услышал в этом ритме... ритм сцены. Ритм драмы. Рабочая смена выматывала до состояния, когда язык не ворочается, но душа требовала иного. Требовала вымысла.
Как это часто бывает у гениев, случайность оказалась закономерностью. Тульский драматический театр. Полумрак зала, запах кулис, смесь пыли, клея и пудры. Когда он переступил порог, мир перевернулся. Оказывается, можно быть сильным не только молотом. Можно быть сильным слезой, затаенной паузой, взглядом.
Мне всегда трогательно читать про этот период. Представьте себе: взрослый, уже понюхавший порох быта рабочий, стоит на битом паркете и учится ходить «как цапля» или изображать ветер. Коллеги по цеху, наверное, крутили пальцем у виска. «Сева, ты чего, сдурел? Артист? Ты посмотри на себя в зеркало!»
Но он смотрел. И видел то, что не видели они — бездну. Он чувствовал, что его голос, его тульский, чуть окающий говор, может звучать не только в заводской столовой, но и со сцены, трогая тысячи сердец. В 1931 году он стал актёром вспомогательного состава Тульского театра драмы. Совсем немного, эпизоды, выходы без слов — но это был уже театр. Настоящий.
А потом была Москва. Столица. ГИТИС. Мальчишка с периферии, одетый в пиджак, который, наверное, мялся в чемодане всю дорогу, попадает в водоворот мхатовской школы. Это было не просто обучение — это была ломка. Ломка провинциальной скованности, ломка страха. Он учился у корифеев, у тех, кто еще помнил Станиславского. И вот тут произошло главное чудо: его природная суровость встретилась с великой системой. Он не стал «выламываться» из себя, играть интеллигента или светского льва. Он стал играть себя, но по максимуму. В 1937 году он окончил институт и был принят в труппу Театра имени Моссовета.
Помните эту великую фразу: «Я — не я, и роль — моя»? Санаев в юности понял секрет: не надо врать. Зритель ненавидит фальшь больше, чем плохую игру. А Всеволод Васильевич врать не умел отродясь.
Зрелость. Первые роли и война, которая врывается в судьбу
В 1938 году случилось событие, которое могло стать для другого актера лишь забавным эпизодом, а для Санаева — уроком на всю жизнь. Он дебютировал в кино — у самого Григория Александрова, в легендарной «Волге-Волге». Сыграл две роли: бородатого лесоруба и участника симфонического оркестра на теплоходе. По замыслу, герой Санаева должен был падать за борт. И он падал. В ледяную воду. Восемь дублей. Восемь раз он вымокал до нитки на глазах у всей съемочной группы. Сцена в фильм в итоге не вошла — её вырезали. Но эта история разлетелась по Москве. Про неё говорили: «Вот это служение! Вот это характер!». Санаев не жаловался. Он вообще не умел жаловаться.
Война. Самое страшное слово для любой биографии, и биография Санаева не стала исключением. Хотя он, актер, не был профессиональным военным, но долг... Это слово в их поколении писалось с заглавной буквы. Он остался в Москве, работал во фронтовых бригадах, выступал перед бойцами на привалах, в госпиталях, порой в нескольких километрах от линии фронта. Представьте себе эту картину: холод, полуземлянка, пахнет махоркой и тревогой, бойцы, которые только что вышли из боя, сидят с винтовками между колен. И выходит Санаев.
Ему не надо было одевать шинель, чтобы стать «своим». Он был своим. Он говорил на языке мужского братства, на том суровом, приправленном щемящей грустью языке, который понимают только те, кто видел смерть в лицо. Он не играл героизм — он показывал усталость, злость, желание жить и нежелание отступать. Солдаты плакали. Не от пафоса — от узнавания.
После войны — Театр имени Моссовета, а затем и МХАТ. Святая святых. Но Санаев никогда не был «мхатовским старцем» в пенсне. Он был тем самым мужиком из зала, которого посадили на сцену, чтобы он сказал правду. Его голос — низкий, чуть хрипловатый, с металлическими нотками — прошивал любой зал насквозь.
Когда я смотрю его ранние театральные работы, меня поражает одна черта: статичность в движении. Как это? А вот так. Другие актеры бегают, суетятся, размахивают руками. Санаев мог выйти, сесть на табурет, закурить (или сделать вид, что закуривает), и сказать: «Ну, здравствуйте». И в этом «здравствуйте» было больше драматургии, чем в целой пьесе современного автора. Потому что за этим словом стояла жизнь. Вся.
А в 1963 году случился прорыв, о котором до сих пор спорят театроведы. Он сыграл анархиста Сиплого в «Оптимистической трагедии». Это была роль, абсолютно непохожая на всё, что он делал раньше. Грубый, циничный, рвущий душу зрителя своим хриплым, надорванным голосом. Критики ахнули: «Второе рождение Санаева!». Оказалось, что за суровой маской положительного героя скрывался трагик огромной силы. Он просто ждал своего часа.
Кино. Лицо эпохи без грима
Кино полюбило его поздно, но навсегда. Он не был красавцем-любовником. Он был самой жизнью. И когда в 1970 году на экраны вышла трилогия о полковнике Зорине — «Возвращение «Святого Луки», «Чёрный принц», «Версия полковника Зорина», — страна вдруг поняла, что есть новый кумир. Майор Сазонов, полковник Зорин... Это были не просто милиционеры. Это были люди, для которых честь, совесть и закон — не пустые слова. Санаев сыграл их с такой достоверностью, что... Министерство внутренних дел наградило актёра званием «Заслуженный работник МВД». Уникальный случай в истории советского кино: актёр получил ведомственную награду за созданный образ.
Но главный разговор, главная роль, ради которой, быть может, мы через годы включаем телевизор и плачем — это «Белый Бим Черное ухо». Дядя Клёна, он же Тихон Иванович. Эта роль — памятник русскому человеку второй половины двадцатого века. Посмотрите на его лицо там: изрезанное морщинами, как старая карта, по которой ходили армии. Глаза, которые видели слишком много горя, но не разучились плакать. Руки, привыкшие к инструменту, но ласково гладящие собачью шерсть.
Когда я думаю о Санаеве, я часто вспоминаю не сюжет, а тишину между словами в этом фильме. Как он смотрит на Бима. Как молча наливает чай в кружку. Как поправляет шапку. В этой бытовой достоверности — и есть секрет всенародной любви. Он не «играл» дядю Клёну — он им был. И когда сердце зрителя разрывается от боли за судьбу собаки, мы плачем еще и от боли за судьбу самого Санаева. Потому что он пронес через экран такую тоску, такую остроту одиночества, которую можно сыграть только в том случае, если ты сам, хотя бы раз в жизни, чувствовал себя ненужным, старым, выброшенным на обочину.
А он чувствовал. Время было жестоко к старикам. И он, актер, умел говорить со временем на равных.
Характер. Железо и лепесток
В любой публицистической статье о человеке важно понять: каков он был за кулисами? Каким мужем, отцом, дедом? Здесь мы подходим к самому интимному.
Санаев был человеком-кремень. В быту — спартанцем. Говорят, он не терпел пафоса, лишних предметов роскоши. Дача у него была простая, без архитектурных излишеств. Он любил землю — ту самую, с детства. Мог часами возиться в огороде, сажать картошку, чинить забор. Это был не «актерский каприз», а потребность души. Только физическим трудом он сбрасывал груз сыгранных драм.
Но при этом — внимание — он был невероятно раним. Актеры часто циничны, чтобы защититься. Санаев не надел броню цинизма. Он надел броню молчания. Если ему было больно, он уходил в себя, в свой сарай, в свою мастерскую. Он мог не разговаривать сутками. Но он никогда не хлопал дверью, не скандалил, не поливал грязью коллег. Мужское достоинство было для него не пустым звуком.
Воспитание детей и внуков. У Всеволода Васильевича была дочь — Елена. Та самая Елена Санаева, будущая жена Ролана Быкова, актриса удивительной внутренней силы. И был сын Алексей, который не пошел по актерской стезе. Но главная надежда и отрада — внук Павел Санаев, который стал писателем, актером и режиссером, подарив нам пронзительную «Похороните меня за плинтусом». Династия продолжилась. И как же Санаев воспитывал их? Без «звездной» болезни. Он требовал от родных главного — уважения к профессии как к службе. «Не прыгай выше головы, но и не сдавайся», — это был его девиз. Он не прощал халтуры. Если кто-то из домашних плохо отыгрывал роль, он мог промолчать, но это молчание было тяжелее любой критики. «Плохо» — это был приговор.
В нем удивительно сочетались жесткость и мягкость. Как в хорошем ноже: твердый клинок, но удобная, теплая рукоять. Он мог быть суровым на съемочной площадке, требуя от режиссера правды, мог настоять на своем, переспорить, нахмурить брови. Но если рядом оказывался ребенок или собака — его лицо преображалось. Оно светлело, разглаживалось, становилось детским. Вот он — секрет долголетия в профессии: умение сохранить в себе ребенка, спрятав его за мудрой маской старика.
Испытания. Сомнения и награды
Время Санаева — это время великих перемен. Он застал и Сталина, и Хрущева, и Брежнева, и горбачевскую перестройку. Он видел, как менялась страна, которую защищал на войне и которую прославлял на сцене. Признание пришло к нему полной мерой: Заслуженный артист РСФСР, Народный артист РСФСР, а в 1969 году — высшее звание, Народный артист СССР. Орден Ленина, орден Октябрьской Революции, Государственная премия... Но, глядя на его фотографии в последние годы — уставшего, мудрого, с палочкой, — я понимаю: он давно перерос любые звания. Он стал самим временем.
Многие его коллеги ломались, спивались, уезжали. А он? Он остался. Потому что, как мне кажется, он не служил «власти». Он служил человеку. Когда рухнул Союз, он не стал махать кулаками и проклинать «новое время». Он просто... постарел еще сильнее. Он принял удар судьбы с той же тульской выдержкой, с какой принимал холодную воду Упы в детстве.
Знаете, меня всегда поражает в людях его поколения одно качество: они умели ждать. Молчать, когда надо молчать. Работать, когда нет признания. И умирать, когда приходит время, не устраивая шоу. Это сегодня принято выносить свои болезни на всеобщее обозрение. Санаев ушел тихо. В последние годы врачи обнаружили у него рак лёгких. Он попросил забрать его из больницы домой — хотел умереть в кругу семьи. Рядом были дочь Елена, зять Ролан Быков. Ролан измерял ему давление, тонометр показал ноль... Это случилось 27 января 1996 года. Он пережил свою жену Лидию всего на десять месяцев.
Размышления. О предназначении и простом чуде
Для чего мы приходим в этот мир? Всеволод Васильевич нашел свой ответ: чтобы свидетельствовать. Он был свидетелем века. Он зафиксировал в своем теле, в своем голосе, в своем взгляде боль и радость народа. Когда сегодняшние молодые люди, не знающие войны, смотрят фильм с Санаевым, они чувствуют, что такое «русский характер». Не по учебнику ОБЖ, а по морщинам вокруг его глаз.
В этом и есть магия настоящего искусства. Актер умирает, а взгляд остается. Интонация остается. Как он произносит: «Эх, Сережа...» — и ты понимаешь всё: и про любовь, и про смерть, и про то, что надо жить дальше.
Я часто думаю: а что бы сказал Санаев, если бы увидел сегодняшнее время? Наши сериалы, где лица пластиковые, а эмоции фальшивые? Нашу суету, нашу погоню за лайками? Мне кажется, он бы помолчал. Долго, тяжело помолчал. А потом сказал бы: «Ребята, вы зачем? Вы зачем кривляетесь? Жизнь-то одна. И она жестокая и красивая. Не надо врать. Не надо врать даже в мелочах».
Его жизнь — это протест против фальши. Молчаливый, суровый, но от того еще более сильный протест.
Финал. Свет на берегу Упы
Вот мы и дошли до финала. В наших руках — не просто биография актера. В наших руках — инструкция по выживанию души в эпоху бездушия.
Всеволод Васильевич Санаев ушел из жизни в 1996 году. Похоронен на Новодевичьем кладбище. Время было смутное, лихое. Паленый хлеб, дефолты, серые лица. И смерть такого человека, такого корня, казалась символичной — уходила эпоха великих русских простаков, уходила правда с экрана.
Но я не хочу заканчивать на грустной ноте. Нет. Потому что пока мы помним — он жив. Пока мы, беря в руки лопату, чувствуем тяжесть земли, а не только дизайн черенка — он жив. Пока мы смотрим на своего пса и видим в нем не аксессуар, а друга, за которого можно умереть — он жив.
Я хочу, чтобы вы представили себе сейчас не больничную палату и не траурный марш. Представьте себе лето. Тульская область. Река Упа. Солнце уже клонится к закату, и вода становится черной, блестящей, как старая фотопленка. На берегу сидит мальчик. Босой, вихрастый, смотрит в воду. Ему холодно, но он не уходит. Он слушает тишину. Он вбирает в себя этот закат, этот ветер, этот запах ила, чтобы потом, через много лет, перенести это на экран, в зал, в вечность.
Этот мальчик — Всеволод Санаев. Он еще не знает, что станет великим. Он просто живет. Честно. На всю катушку. Без дублера.
И я завидую той белой завистью тому зрителю, который откроет для него завтра впервые. Кто скажет: «Боже, какой актер!» А потом поймет: «Нет. Какой человек».
Вот такая она, цена времени. Она не в рублях. Она в этом взгляде. Прямом, чуть хмуром, но бесконечно добром.
Спасибо тебе, Всеволод Васильевич. За правду. За Упу. За Бойца. За Бима. За то, что мы — есть.
***