Зинаида Львовна терла столешницу влажной тряпкой из микрофибры. Тряпка, купленная по акции в супермаркете за сорок девять рублей, безбожно оставляла за собой мелкие желтые ворсинки, но Зинаида Львовна упрямо продолжала возюкать ею по пластиковому покрытию. Выбросить было жалко. В этом вся суть современной жизни, философски размышляла она: вроде покупаешь вещь, чтобы стало чище и проще, а в итоге только добавляешь себе мороки.
Точно так же дело обстояло и с личной жизнью ее единственного сына Валерки.
Валерию шел тридцать шестой год. Здоровый, плечистый мужик, работает инженером в теплосетях, руки растут откуда надо — и кран починит, и розетку заменит, и даже полку повесит так, что она не рухнет на голову среди ночи. Но вот с женщинами у него в последнее время получалось как с той дешевой микрофиброй: вроде берешь для уюта, а в итоге сплошной мусор и нервотрепка...
Жили они вдвоем в добротной советской «двушке». Три года назад Валера развелся со своей первой супругой, Снежаной. Снежана была дамой возвышенной, требовала от жизни праздника и регулярных поездок на море, несмотря на то, что зарплата Валеры предполагала скорее поездки на дачу в пригород. В итоге, после пяти лет брака, Снежана упорхнула в закат к какому-то тренеру по личностному росту, оставив бывшему мужу наполовину выплаченный потребительский кредит на умный пылесос и стойкое отвращение к словам «ресурсное состояние».
Пылесос, к слову, сломался через месяц после ее отбытия, и теперь тихо пылился в углу балкона, как памятник человеческой доверчивости. Кредит же Валера исправно платил, отстегивая банку по двенадцать тысяч ежемесячно.
— Ничего, мам, прорвемся, — вздыхал сын, отдавая Зинаиде Львовне часть зарплаты на коммунальные услуги и продукты. — Зато опыт.
Опыт опытом, но кушать хочется каждый день. Цены в магазинах скакали резвее, чем мартовские зайцы. Десяток яиц давно перевалил за сто тридцать рублей, приличное сливочное масло стоило так, словно коров доили исключительно в альпийских лугах под классическую музыку. Зинаида Львовна, женщина экономная и закаленная дефицитом девяностых, мастерски выкручивалась: тушила овощи, лепила домашние пельмени, запекала куриные голени с картошкой. Финансовая брешь, пробитая бывшей невесткой, постепенно затягивалась, но тут Валерий решил, что пора двигаться дальше.
Он скачал приложения для знакомств...
С этого момента в доме поселилась тревога. Зинаида Львовна, хоть и не лезла в телефон сына, прекрасно видела последствия этих «поисков любви».
Каждое второе свидание оборачивалось катастрофой для семейного бюджета. Валера, воспитанный на старых фильмах вроде «Весна на Заречной улице», считал своим долгом угощать дам. Дамы же, воспитанные на глянцевых блогах, считали своим долгом заказывать самое дорогое в меню.
Однажды он повел некую Милану в кофейню. Вернулся через два часа мрачный, как грозовая туча.
— Представляешь, мам, — рассказывал он, наворачивая домашний гуляш прямо из сковородки, — она заказала какой-то зеленый чай, который пахнет сеном, и пирожное размером со спичечный коробок. Заплатил две с половиной тысячи! А она весь вечер смотрела в телефон и отвечала односложно.
Зинаида Львовна тогда только руками всплеснула. Две с половиной тысячи! Да на эти деньги можно было купить пару хороших махровых полотенец, кусок сыра и еще бы на стиральный порошок осталось.
Потом была Анжелика, которая на первом же свидании поинтересовалась, готов ли Валера закрыть ее долги по кредиткам, потому что «настоящий мужчина должен решать проблемы своей женщины». Валера, вспомнив свой сломанный пылесос на балконе, поперхнулся минералкой и быстро ретировался.
— Валерка, ну ты хоть смотри, с кем общаешься! — не выдержала как-то Зинаида Львовна, штопая его серые носки. Выбрасывать нормальные хлопковые носки из-за маленькой дырочки на большом пальце она считала преступлением против здравого смысла. — Нормальных баб, что ли, нет? Вон, у вас в диспетчерской Люба работает. Глазастая, спокойная, сама пироги печет.
— Мам, ну какая Люба? — отмахивался сын. — Мы с ней про трубы и задвижки целыми днями говорим. Хочется же чего-то... для души.
«Для души ему хочется, — ворчала про себя мать, убирая катушки ниток в жестяную банку из-под чая. — А платить за эту душу приходится из маминого кошелька»...
В ту пятницу Валера вернулся с работы необычно воодушевленным. Он долго плескался в ванной, напевая себе под нос что-то из репертуара Юрия Антонова, потом вылил на себя добрую половину флакона туалетной воды, подаренной на двадцать третье февраля, и надел свежую рубашку.
— На свидание? — утвердительно спросила Зинаида Львовна, нарезая морковь соломкой для плова.
— Ага. Познакомился тут с одной... Элеонорой зовут. В музее работает, представляешь? Искусствовед!
Мать скептически приподняла бровь. Искусствоведы в ее картине мира питались исключительно пыльцой и стихами Блока, а в быту были абсолютно бесполезны. Но вслух ничего не сказала. Только вздохнула:
— Ты там это... смотри, меню сначала читай, а потом заказывай. А то опять без штанов останешься. У нас еще за свет в этом месяце не уплочено.
— Не волнуйся, мамуль! Она девушка скромная, сама предложила в парке погулять, а потом в кафе зайти чаю попить.
Валера хлопнул дверью. Зинаида Львовна осталась на кухне. На плите тихо побулькивал компот из сухофруктов. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным гудением старенького холодильника «Бирюса». Женщина налила себе кружку чая, взяла газету с кроссвордами, но буквы расплывались. Материнское сердце чуяло подвох. Не бывает скромных Элеонор. Ох, не бывает...
Прошло ровно сорок пять минут.
В замке заскрежетал ключ. Зинаида Львовна даже очки уронила на стол. Свидания за три четверти часа не заканчиваются, если только кавалер не пролил кофе на платье дамы в первые же пять минут.
Валера вошел на кухню, снял куртку и тяжело опустился на табуретку. Лицо у него было такое, словно он только что узнал, что Деда Мороза не существует, а пенсию отменили вовсе.
— Что, — осторожно начала мать, — чай оказался по цене золотого слитка? Или долги требовала оплатить?
Валера помолчал, глядя в одну точку на стене с выцветшими обоями.
— Нет, мам. Наливай свой компот. И если там плов готов — клади двойную порцию. Я сейчас тебе такое расскажу, ты со стула упадешь.
Зинаида Львовна проворно метнулась к плите. Через минуту перед сыном стояла тарелка с рассыпчатым рисом и мясом, а рядом дымилась кружка с компотом.
— Рассказывай. Не томи душу.
Валера отломил кусок хлеба, закинул в рот ложку плова, прожевал и начал:
— Встретились мы у фонтана. Девушка видная, в пальто таком красивом, шарф длинный. Здоровается, улыбается. Ну, думаю, нормальный человек, наконец-то. Пошли в кафешку, тут недалеко, на углу. Сели за столик. Я ей меню подаю, говорю: выбирай, Эля, что душа пожелает. А она меню отодвигает и говорит: «Валерий, мне ничего не нужно, кроме истины».
Зинаида Львовна поперхнулась чаем:
— Чего?
— Истины, мам. Я тоже удивился. Думаю, может, сектантка какая? А она достает из сумочки толстый такой блокнот на пружинке, ручку, смотрит на меня серьезно так и говорит: «Назови мне точную дату твоего рождения. Год, месяц, день». Я называю. Скрывать-то нечего. А она дальше: «А теперь время. До минуты. И город, где ты родился».
Мать перестала жевать.
— Зачем ей? В паспортный стол, что ли, устроиться хотела?
— Если бы! — Валера усмехнулся, но как-то горько. — Она мне заявляет: «Мне нужно составить твою натальную карту. Мой личный астролог сказал, что сейчас ретроградный Меркурий в жестком квадрате к Сатурну, и если у тебя Луна в Скорпионе, то наши вибрации не совпадут. А я не могу тратить свою энергию на токсичные связи».
Зинаида Львовна заморгала. Слова «ретроградный» и «вибрации» в ее лексиконе присутствовали только при обсуждении старой стиральной машинки, которая на отжиме скакала по ванной комнате, как необъезженный мустанг.
— И что ты? — спросила она шепотом.
— А что я? Я сижу, смотрю на нее. У нее ногти длиннющие, ресницы хлопают. И тут меня, мам, такая злость взяла. Вспомнил я Снежану с ее поисками себя, вспомнил кредиты эти, пылесосы, счета за коммуналку... Вспомнил, как ты носки мои штопаешь. И так мне обидно стало за свою нормальную, простую жизнь!
Валера отпил компота, вытирая губы тыльной стороной ладони.
— Я ей в глаза смотрю и говорю: «Знаешь, Элеонора. Я тебе свою натальную карту, так и быть, покажу. Но у меня тоже есть условие. Отношения — дело серьезное. Поэтому ты мне на следующее свидание принеси справку из психоневрологического диспансера. Что ты на учете не состоишь и голосов в голове не слышишь. А то вдруг у тебя не Меркурий ретроградный, а диагноз не поставлен»...
Зинаида Львовна охнула, прикрыв рот ладонью, а потом вдруг расхохоталась. Она смеялась так, что из глаз потекли слезы, а плечи тряслись в такт. Валера, глядя на мать, тоже заулыбался, напряжение на его лице растаяло.
— Ой, не могу! — выдавила мать сквозь смех, вытирая слезы уголком кухонного полотенца. — Справку из ПНД! Ну ты и обалдуй, Валерка! И что она?
— А что она... Покраснела пятнами. Сказала, что я хам неотесанный, что моя аура чернее сажи, и что мне суждено одиночество в этой инкарнации. Схватила свою сумочку и умчалась. Даже чай свой травяной не заказала. Зато сэкономил!
Они сидели на маленькой кухне, ели простой домашний плов, и впервые за долгое время Зинаиде Львовне было так легко и спокойно. Вся эта шелуха, все эти надуманные проблемы современных знакомств вдруг показались ей смешным театральным представлением, которое они наконец-то перестали смотреть.
— Знаешь, мам, — сказал Валера, отодвигая пустую тарелку. — Я, пожалуй, удалю пока эти приложения. Сил моих больше нет на эти кастинги. Лучше я на выходных в ванной смеситель поменяю, он капать начал. А в понедельник... в понедельник, может, зайду к нашим диспетчерам. Узнаю, как там Люба поживает. В конце концов, про задвижки говорить куда приятнее, чем про ретроградный Меркурий.
Зинаида Львовна молча кивнула, собирая посуду. Она подошла к раковине, включила воду и улыбнулась своему отражению в темном стекле окна. Жизнь, подумала она, все-таки берет свое. Здравый смысл всегда побеждает, даже если ради этого приходится попросить справку от психиатра.