Пролог
В конце XV — начале XVI века здесь появилась улица Большая — часть старой дороги, ведущей на юг: сначала «в Орду», а затем, когда Московское государство избавилось от ордынской зависимости, — в Серпухов, Рязань, Тулу.
Иностранные путешественники отмечали, что город был выстроен без всякого порядка: между улицами лежали промежуточные поля, а между деревянными домами — огороды. Так и улица Большая раньше шла немного правее, ровно там, где идёт улица Кузнецкая, ставшая в 1922 году Новокузнецкой.
В XVI–XVII веках в этой части Замоскворечья находились слободы, в которых жили ремесленники — кузнецы, стрельцы, толмачи, мастера‑монетчики, овчинники, кожевники. Благодаря им на карте Москвы возникли улицы и переулки, через века своими названиями напоминающие о занятиях их обитателей.
На этой улице, среди слобод ремесленников, и появилась небольшая деревянная часовня. Местные почитали её как место особой благодати: говорили, что здесь когда‑то остановилась на отдых странница, оставившая после себя икону Параскевы Иконийской, именуемой Пятницей.
— Слыхал, что та странница не просто так здесь остановилась? — спросил молодой подмастерье у старого гончара, указывая на часовню.
— А как же, — кивнул тот, протирая глиняный горшок. — Говорили, что она всю Русь обошла, да везде исцеления творила. И здесь оставила икону — с тех пор и почитаем.
Слово «Параскева» (греч. παρασκευη — параскеви) означает «приготовление к субботе; подготовка». Таким образом, «Параскева Пятница» — это «подготовка к субботе; день шестой; полупраздничный день».
К середине XVI века часовню перестроили в храм — скромное, но основательное строение с колокольней на деревянных столбах. По пятницам здесь служили особый молебен, а вокруг собиралась торговля: крестьяне привозили овощи, ремесленники — гончарные изделия, купцы — ткани и специи. Так и закрепилось название — Пятницкая улица, по храму Параскевы Пятницы.
Пятницкий переулок до революции был тупиковым — он упирался в здание церкви Параскевы Пятницы, стоявшей на месте станции метро «Новокузнецкая». От неё переулок и получил своё название.
1. Пепел и обещание
Лето 1564 года выдалось жарким и тревожным. Над Замоскворечьем висел дым — пятый за год пожар пожирал деревянные дома, лавки, мастерские. В летописях впервые появилась запись о том, что сгорела и церковь святой Параскевы Пятницы. Угли тлели на месте храма, а вокруг толпился народ: кто крепился, кто плакал, кто крестился.
Седой дьячок Авдей, в рясе, перепачканной сажей, осторожно поднял с земли почерневшую икону. Его руки дрожали, когда он стёр пепел с лика святой.
— «Проща» наша… Прощение давала всем, — прошептал он. — Чудотворная ведь была. Помнишь, Микула, как в прошлом году Марфа слепая прозрела?
Кузнец Микула, коренастый, с чёрной бородой, отшвырнул обугленную доску и глухо отозвался:
— Помню. И я помню, как она мне руку заживила после ожога. Будем строить. Кто, если не мы?
К ним подошёл староста прихода, боярин Матвей:
— Завтра созовём сход. Деньги соберём. Кто чем может: кто рублём, кто руками. Пятницкая улица без храма — что душа без молитвы.
Авдей осторожно завернул икону в чистый лоскут:
— Да, братцы. Икону спасём, а храм восстановим. Пусть будет ещё краше прежнего.
И слово сдержали. Через несколько лет на месте пепелища поднялся новый храм — уже каменный, основательный, с толстыми стенами и узкими окнами‑бойницами.
2. Жизнь у стен святыни
Шли годы. Храм стоял, как остров спокойствия среди суеты Замоскворечья. По пятницам у его стен собирался торг — продавали хлеб, мёд, гончарные изделия, ткани. Запах горячего хлеба смешивался с дымом из кузниц, крики торговцев — с перезвоном колоколов.
У ограды храма собирались нищие, которым после службы раздавали милостыню. Дети бегали между лавками, прятались в тени старых лип. По вечерам молодёжь устраивала посиделки: парни играли в лапту, девушки пели песни.
Утро выдалось ясным, с лёгким осенним холодком. Авдей обошёл храм по кругу, проверяя ставни, постучал по каменной кладке — не осыпается ли где. У крыльца остановился: кто‑то оставил корзинку с яблоками и краюху хлеба, прикрытую чистым полотенцем.
«Опять Марья‑пряха, — подумал он, осторожно поднимая подношение. — Знает, что после службы нищие придут, вот и поделилась».
Он занес корзинку в сторожку, поставил на стол рядом с самоваром. Потом отыскал лоскут бумаги, обмакнул перо в чернила и вывел корявым почерком:
«Матвей, яблоки свежие, отдай бабке Анисье — у неё сад вымерз, нечем внуков кормить. Хлеб — Варваре‑вдове, что у моста живёт: она хворает, не встаёт. Остальное — на общий стол для нищих после службы. Авдей».
Записку он положил сверху на полотенце, прикрыл корзинку и вышел на крыльцо. Вдалеке уже виднелись первые прихожане: кузнец Микула нёс мешочек с монетами для пожертвований, старуха Лукерья шла, опираясь на клюку, а за ней семенила её внучка с букетиком поздних астр.
Авдей перекрестился, вдохнул свежий воздух и улыбнулся. В этом и была суть прихода: не в громких словах, а в малом, но важном.
К началу XVIII века Замоскворечье стало богатым купеческим районом. На Пятницкой улице селились купцы, переселявшиеся из Китай‑города. Там оставались только их лавки, а районы у Кремля становились боярскими и дворянскими.
Среди новых жителей особенно выделялась семья Журавлёвых — Роман Ильич и Гавриил Ильич, выходцы из «природных» тяглецов Садовой Большой слободы. Они владели суконной фабрикой, торговали сибирской пушниной, занимались винными откупами в других городах. Их усадьба стояла через три дома от церкви. Сегодня от неё остались два флигеля — центральный особняк XVIII столетия снесли в XX веке.
Однажды осенью Гавриил пригласил в свою гостиную архитектора Петра Степановича Воронова — того самого, что проектировал новые корпуса мануфактуры Журавлёвых. На дубовом столе, покрытом зелёным сукном, лежали развёрнутые чертежи. Гавриил осторожно разгладил угол бумаги:
— Смотри, брат, — он указал на изящные линии колокольни. — Пётр Степанович предлагает вот такой вариант. Видишь, своды лёгкие, арки стрельчатые, но с плавными изгибами. Это же барокко, стиль новый, петербургский. Пусть и у нас будет так — чтобы Москва видела: Замоскворечье не отстаёт от столицы.
Роман склонился над чертежами, прищурился, провёл пальцем по линиям:
— Красиво, — признал он. — Но выдержит ли? Ты посмотри, какая высота задумана — выше всех домов на улице. А грунт у нас тут мягкий, болотистый местами.
— Мы укрепим фундамент, — вмешался Воронов. — Нужно заложить дополнительные сваи, да камень брать не местный, а из каменоломен под Коломной — он крепче.
— И сколько времени займёт? — хмуро спросил Роман.
— Год, может, полтора. Но зато простоит сто лет, а то и больше.
— А деньги? — Роман повернулся к брату. — Ты понимаешь, сколько это стоит?
— Понимаю, — Гавриил положил руку на плечо брата. — Но послушай: дед наш начинал с одной лавки, а теперь у нас фабрика, дома, деньги. Разве не должны мы что‑то оставить после себя? Не только сундуки с серебром, но и вот это — красоту, которая людям радость приносит.
Роман помолчал, потом вздохнул и кивнул:
— Пусть будет по‑твоему. Но смотри, Гавриил, чтобы крепко стояло. На века. Чтобы наши внуки, правнуки сюда ходили и говорили: «Журавлёвы строили».
— Обязательно, — улыбнулся Гавриил.
В 1727 году главный престол церкви Параскевы Пятницы освятили во имя Святой Троицы. Храм стал называться во имя Живоначальной Троицы с приделами Параскевы и Артемия.
11 февраля 1739 года подали прошение о разборке старого храма за ветхостью. Освящение главной части нового храма состоялось в 1744 году, но строительство продолжалось ещё около 10 лет.
3. Расцвет
Однажды весной, когда первые лучи солнца уже начали прогревать каменные плиты двора, отец Михаил, настоятель храма, стоял рядом с Гавриилом Журавлёвым у подножия колокольни. Они смотрели, как каменщики укладывают последние камни в основание второго яруса.
— Гляди, батюшка, — Гавриил широко развёл руки, словно охватывая весь храм. — Будет стоять века. И люди будут приходить сюда, молиться, радоваться красоте этой.
Отец Михаил провёл ладонью по тёсаному камню, ощупывая его гладкую поверхность:
— Да, Гавриил Ильич, красота Божия. И труд ваш благой. Помнишь, как мы начинали? Ты тогда сказал: «Пусть будет так, чтобы Москва видела: Замоскворечье не отстаёт от столицы». И ведь получилось же!
— Не без Божьей помощи, — скромно ответил Журавлёв. — Пётр Степанович, архитектор наш, молодец — всё рассчитал верно. А мастера какие подобрались — золотые руки!
В этот момент к ним подошёл сам Воронов, вытирая руки о фартук:
— Ну что, отцы, любуетесь? — улыбнулся он. — Видите, как своды легли? Ровно, крепко. А наверху, глядите, — уже крест ставят. Завтра освятим, и зазвонит наша колокольня на всю округу!
— Звон будет особенный, — задумчиво произнёс отец Михаил. — Я уже распорядился, чтобы отлили новые колокола. Самый большой — в честь Илии Пророка, ведь он покровитель торговых людей. А остальные — под стать ему.
— И пусть этот звон напоминает всем, — добавил Гавриил, — что богатство — не в сундуках, а в добрых делах. Мы ведь не для славы это строим, а для души.
После перестройки храм действительно преобразился. Теперь это был восьмерик на четверике, с чертами московского барокко. Трапезная оказалась шире самого храма и имела интересную внутреннюю планировку: она делилась на девять частей разного размера, над каждой возвышался крестовый свод с лепниной и золочением.
В трёх северных частях устроили придел святого Артемия, в трёх южных — святой Параскевы. Через центральный проход можно было попасть в Троицкую церковь — главную часть храма.
По обе стороны колокольни устроили ограду с железной решёткой — одну из лучших в Москве того времени. Сама колокольня, образец петербургского барокко, имела удивительное сходство с колокольней Троице‑Сергиевой лавры. Говорили, что проект разработал Иоганн Якоб Шумахер, а воплотил в жизнь князь Дмитрий Васильевич Ухтомский, главный архитектор Москвы при Елизавете Петровне.
В 1774 году в храме установили многоярусный позолоченный иконостас. В тот день, когда мастера закончили работу, отец Михаил пригласил Журавлёвых полюбоваться результатом.
— Господи, помилуй… — прошептал Гавриил, заходя внутрь. — Да это же чудо какое‑то!
Иконостас действительно поражал воображение: золочёные рамы, резные узоры, изображающие виноградные лозы и райских птиц, иконы в полный рост, написанные с удивительным мастерством. Свет, проникавший через высокие окна, играл на позолоте, создавая ощущение, будто всё пространство наполнено сиянием.
— Смотрите, — отец Михаил указал на центральную икону, — вот здесь, в центре, образ Живоначальной Троицы. А по бокам — святые покровители нашего прихода.
Роман, молчавший до этого, провёл рукой по резному орнаменту:
— Сколько же труда вложено… И сколько денег!
— Зато на века, — улыбнулся Гавриил. — Наши внуки будут сюда ходить и вспоминать нас.
Внутреннее убранство в стиле рококо сохранялось без обновления с середины XVIII века. Хоры шли по трём сторонам, и когда на них размещались певчие, их голоса наполняли всё пространство храма, отражаясь от сводов и создавая удивительное звучание.
4. Испытания и обновление
Храм выстоял в пожаре Отечественной войны 1812 года, хотя все 26 приходских дворов сгорели. Деньги и значительная часть церковной утвари были украдены французами, но главные святыни — иконостасы, образа, облачения, книги — успели вывезти.
Весной 1841 года над Москвой пронёсся страшный ураган. Он сорвал часть крыши с храма, но само здание устояло.
— Слава Богу, что не больше, — крестился отец Иларион, осматривая повреждения. — Надо бы заняться ремонтом, пока совсем ветшать не начало.
К середине XIX века храм действительно нуждался в капитальном обновлении. Стены потрескались, позолота потускнела, а мраморные ступени у входа истерлись от ног тысяч прихожан.
На помощь пришёл новый староста — купец Пётр Ионович Губонин. Однажды майским утром он приехал на Пятницкую улицу вместе с архитектором и мастерами. Обойдя храм, остановился у крыльца, поднял голову к куполам.
— Смотрите, — говорил он, обводя рукой стены. — Крышу надо менять, да не на тёс, а на металл — чтоб на века. Полы перекладывать: мрамор нужен, итальянский, да подольский, чтоб сочеталось. И купола золотить заново — пусть сияют, как прежде!
Молодой мастер, приглашённый для работ, осторожно спросил:
— А старые иконостасы, Пётр Ионович? Что с ними делать будем? Резьба‑то старинная, золочёная…
Губонин задумался, провёл рукой по резному дереву, вздохнул:
— Жалко, конечно… Но время идёт. Пусть будут новые, по моде нынешней. Хотя… — он обернулся к отцу Илариону. — Может, какой и сохраним? Для памяти?
— Один можно, — кивнул священник. — Образ Спаса Нерукотворного, например. Он старинный, ещё с прежних времён. Я его к себе в келью заберу, буду хранить.
— Так и сделаем, — хлопнул в ладоши Губонин. — А ещё — иконостас новый закажем, резной, у мастеров школы Дмитрия Ухтомского. Чтоб красота была, чтоб душа радовалась! И паникадило — большое, чтоб все 365 свечей вмещало: по одной на каждый день года.
— Дорогое выйдет, — пробормотал архитектор, листая блокнот.
— Ничего, — махнул рукой Губонин. — На такое дело денег не жалко. Храм — он для всех, для души. Пусть люди видят: вера жива, и красота жива.
Работы закипели. Каменщики меняли кладку в местах, где появились трещины, кровельщики укладывали новые металлические листы, сверкая на солнце свежей краской. В мастерскую отправились заказы на мраморные плиты — белые с серыми прожилками, из Италии, и плотные, тёплые коричневые — из Подольска.
Однажды утром отец Иларион вышел во двор и замер: у крыльца стояли ящики с паникадилом. Оно было огромным, отливало серебром и хрусталем, а мастера уже начали его собирать, подвешивая тяжёлые звенья цепи.
— Вот это да, — прошептал священник. — Теперь по праздникам будем зажигать все свечи разом. Весь Замоскворечье увидит, как наш храм светится!
Губонин, стоявший рядом, улыбнулся:
— Пусть видят. Пусть помнят, что красота — она не только в богатстве, но и в вере, в труде, в заботе о ближнем.
При храме в 1862 году открылась Пятницкая церковно‑приходская школа — одноклассная, для детей обоего пола. По вечерам здесь собирались взрослые, чтобы послушать лекции о вере и истории. А по воскресеньям, когда паникадило сияло всеми 365 свечами, а новый иконостас переливался золотом, прихожане, входя в храм, невольно крестились и шептали:
— Слава тебе, Господи, за такую красоту…
5. Начало XX века. Последние годы
К началу XX века храм Параскевы Пятницы оставался сердцем Пятницкой улицы. По пятницам здесь по‑прежнему служили особый молебен, а после него у ограды собирались торговцы, мастеровые, старушки с корзинками.
Но времена менялись. Вдали, за Москвой‑рекой, уже дымили заводские трубы, по улицам ездили первые автомобили, а в домах купцов появлялись телефоны. Молодёжь всё чаще говорила о «прогрессе», «науке» и «новом мире», а старики качали головами:
— Куда катится жизнь? — вздыхал старый кузнец Микула, правнук того самого Микулы, что восстанавливал храм после пожара 1564 года. — Раньше‑то как было: храм — центр, семья — опора, вера — путеводная звезда…
Однако храм стоял. И даже когда в 1917 году власть сменилась, когда по улицам ходили вооружённые люди, а на заборах висели новые плакаты с незнакомыми лозунгами, он ещё какое‑то время оставался островком прежней жизни. Прихожане по привычке шли сюда по воскресеньям, старушки крестились на кресты, а отец Николай служил так же, как и прежде, — спокойно, размеренно, будто не было никакой революции.
Однажды ноябрьским вечером отец Николай стоял у окна в своей келье и смотрел на улицу. По тротуару торопились люди с сумками и пакетами, кто‑то кричал, размахивая листовкой, мальчишки бегали между лужами, оставляя следы на подмёрзшей грязи. Вдалеке слышался гул заводских гудков — новый ритм города, чуждый и тревожный.
В дверь постучали. Вошёл староста прихода, седой и сгорбленный Пётр Семёнович, который служил ещё при Губонине:
— Батюшка, — прошептал он, снимая шапку. — Опять приходили. Из исполкома. Говорят, храм надо закрыть. Мол, «не соответствует нуждам трудящихся».
Отец Николай медленно повернулся, сложил руки на груди:
— И что ты им ответил?
— Да что я отвечу? — вздохнул староста. — Сказал, что народ ходит, что школа наша работает, что здесь люди утешение находят… А они смеются. Говорят, «утешение — буржуазный пережиток».
— Буржуазный пережиток… — повторил отец Николай. — А милосердие? А память? А вера, которая веками людей спасала? Это тоже пережиток?
Он помолчал, потом подошёл к столу, взял лист бумаги и начал писать.
— Пойдём, Пётр Семёнович. Напишем прошение. Пусть знают, что не все готовы забыть, что значит храм для Пятницкой улицы.
Храм получил статус памятника первой половины XVIII века и, как отмечалось в документах, имел большую архитектурную и историческую ценность. Но денег на ремонт не было — молодая советская страна не могла финансировать культовые здания.
Прихожан становилось всё меньше. Молодёжь уходила на заводы, в техникумы, в комсомольские кружки. Старушки крестились украдкой, боясь насмешек. Но по воскресеньям, особенно в праздники, храм всё ещё наполнялся людьми.
На Пасху 1925 года отец Николай служил последнюю торжественную службу. В храме было тесно, пахло воском и ладаном, свет от сотен свечей отражался на золоте иконостаса. Певчие пели так, что у многих на глазах выступали слёзы.
После крестного хода отец Николай поднялся на амвон и обратился к народу:
— Дети мои, — голос его звучал тихо, но отчётливо. — Не бойтесь. Не бойтесь ни перемен, ни угроз, ни насмешек. Вера — она не в стенах храма, а в сердце. Пока сердце помнит Бога, пока оно умеет любить, жалеть, прощать — храм жив. И пусть даже снесут эти стены, пусть погасят свечи — вера останется. Потому что она — в вас. В ваших детях, в ваших внуках, в памяти, которую вы передадите.
7. Эпилог
В 1934 году храм и колокольня были сломаны. Перед разборкой успели сделать обмер и фотографии — благодаря этому мы сегодня знаем, как он выглядел. Иконостас Ильинского придела колокольни уцелел: в 1956 году его установили в церкви Смоленской иконы Божией Матери в Троице‑Сергиевой лавре.
Территория вокруг храма расчищалась для предполагаемого продолжения Бульварного кольца в Замоскворечье. Но планы изменились, и долгое время на месте снесённого храма был пустырь. Затем здесь построили вестибюль станции метро «Новокузнецкая» (открыта в 1943 году).
Сегодня на стене старинного дома рядом с метро — граффити: храм, воспроизведённый с одной из фотографий XIX века из альбома «Москва. Монастыри и церкви» московского предпринимателя Н. А. Найденова.
Словно напоминание: здесь когда‑то стоял храм Параскевы Пятницы — сердце Пятницкой улицы, место, где поколения москвичей находили утешение, надежду и веру.
После разборки храма святой Параскевы Пятницы на Пятницкой улице уцелел иконостас Ильинского придела колокольни. В 1956 году он был установлен в церкви в честь Смоленской иконы Божией Матери в Троице-Сергиевой лавре.
А в церковно‑приходской школе, которая когда‑то работала при храме, теперь музей истории Замоскворечья. В одном из залов — макет храма в масштабе 1:50, сделанный по обмерным чертежам 1934 года. Экскурсоводы показывают его школьникам и рассказывают:
— Здесь молились ваши прабабушки и прадедушки. Здесь учились доброте, милосердию, памяти. И пока мы помним — храм жив.