— Папа, тут мужики. С ружьями. Мать пьяная, не встаёт. Братик плачет.
Голос дочери в телефонной трубке звучал так, будто она говорит из преисподней. Я стоял на кухне своей волгоградской квартиры, сжимая мобильник. Часы показывали пол третьего ночи. За окном моросил холодный весенний дождь, и где-то внизу, во дворе, брехала чужая собака.
— Ты где сейчас? — спросил я, чувствуя, как к горлу подступает липкая, злая тошнота.
— В доме. Я забилась в кладовку, — шёпот, сквозь который слышно, как она дрожит. — Они орут, папа. Дядька Вова привёл своих, они с охоты, пьяные все. Мать валяется на кухне, даже не шевелится. А Мишка плачет, он в кроватке, его никто не слышит.
Мой мозг работал с бешеной скоростью. Дочь, восемь лет. Бывшая жена, которая, судя по всему, нажралась в хлам. И этот… охотник. Её мужик. Тот самый матерый кряж, который полгода назад, когда они приезжали в Волгоград, жал мне руку и улыбался, показывая редкие жёлтые зубы.
— Слушай меня внимательно, — сказал я, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Не высовывайся. Запрись. Я сейчас всё решу.
— Папа, он сказал, что кота повесит. Серого. Я боюсь, они убьют кота.
— Забудь про кота, мать твою! — рявкнул я, но тут же осёкся. Не на неё. Не на неё нельзя. — Прости. Я приеду. Я сейчас позвоню тёте Гале. Ты знаешь, где она живёт?
— Рядом. Через два дома.
— Если сможешь, возьми Мишку и беги к ней. Если нет — сиди тихо. Поняла?
— Поняла.
Связь оборвалась.
Я ещё секунду стоял, глядя на стену, на которой висела фотография — я, дочь и моя новая женщина, Катя, в прошлом году на море. Потом меня словно прорвало.
Первым делом набрал участкового. Старый хрыч Николаич, который знал эту деревню как свои пять пальцев, ответил после третьего гудка.
— Слушаю.
— Николаич, это Егоров. У меня дочь в деревне, у бывшей жены. Говорит, в доме пьяные мужики с ружьями, орут, дети одни. Жена в отключке. Ты понял, что я сказал?
— Понял, Егоров. Не ори. Я знаю, о ком речь. Сегодня они с охоты вернулись, я уже слышал. Сейчас посмотрю. Ты где?
— В Волгограде. Еду. Выдвигаюсь сейчас.
— Гони. Я то сейчас подъеду, к дому сунусь. Детей вытащу.
Я сбросил вызов и набрал тётю Галю, соседку. Та ответила сразу, будто ждала.
— Галя, ты где? К детям сходи, умоляю. Я уже полицию вызвал.
— Ой, сынок, да я уже обуваюсь, — затараторила она. — Я слыхала, что там творится, вся улица на ушах. Они там с утра наблудились. Этот Вован, чёрт его дери, стволами хлопал. А Светка твоя бывшая… ну, сама знаешь.
— Галя, забери детей. Пожалуйста. Я выехал.
— Заберу, заберу. Ты только не горячись, сынок. Там их человек пять, все пьяные, с ружьями. Ты сдуру-то не лезь.
— Я не полезу. Я законно всё сделаю. Галя, дочка сказала, что кота хотят повесить. Кота тоже забери.
— Какого кота? Серого? Да он у них мышей не ловит, только жрёт. Ладно, заберу, чего уж. Не переживай.
Я сунул телефон в карман и вышел в коридор. Катя уже стояла там. Моя жена. Та, которая не побоялась взять меня с чужим ребёнком, а потом и с чужим прошлым. Она была в джинсах, в толстовке на молнии, в руках держала мою дорожную сумку.
— Я всё слышала, — сказала она тихо. — Вот документы, ключи. Поехали.
Я посмотрел на неё. Хотел сказать «оставайся», но знал — бесполезно. С ней было бесполезно спорить, когда речь шла о детях. Она любила мою дочь так, как родная мать, кажется, уже не могла.
— Поехали, — кивнул я.
Мы выскочили из подъезда. В машине я завёл двигатель и, не глядя на Катю, сказал:
— Если начнётся заваруха, ты сиди в машине. Поняла?
— Не начинай, — ответила она спокойно. — Лучше скажи, ты позвонил в опеку?
— Не до опеки. Участковый будет.
— Надо и в опеку. Если детей забирать, надо всё чисто сделать.
Я посмотрел на неё. Вот за это я её и любил. За эту железную хватку под мягкой оболочкой. Она работала бухгалтером, всегда всё просчитывала на два шага вперёд.
— Завтра наберу, ночью уже никто не ответит, — сказал я и выжал сцепление.
Мы вылетели на трассу в сторону границы с Казахстаном. Впереди было пять часов дороги по разбитой, местами грунтовой трассе. Пять часов, которые казались вечностью.
Я гнал. Катя не просила сбавить скорость. Она только молча держалась за ручку над дверью и смотрела в тёмное окно.
Телефон зазвонил. Николаич.
— Егоров, я на месте, — голос у него был усталый, прокуренный. — Детей вытащил. Твоя дочка сама выбежала с пацаном на руках, я их в машину посадил. Сейчас у меня в кабинете сидят, целы. А усатые твои… эти… разбежались, как крысы. Учуяли ментовку, посоображали, что дела плохи. Только Вован остался, но он тоже в кусты слинял, когда я приехал. Оружие, правда, не нашли. Наверное, с собой унесли.
— Бывшая где?
— Твоя Светлана? А тут она. Пьяная в ноль, еле на ногах стоит. Я её тоже к себе приволок, пусть протрезвляется. В опеку завтра всё передам. Ты гони, тут такое… короче, приедешь — увидишь.
Я сбросил вызов и крепче вцепился в руль.
— Что? — спросила Катя.
— Дети у участкового. Целы.
Она выдохнула. Я тоже выдохнул, но легче не стало. Впереди была деревня. Мой дом когда-то. Теперь — чужое место, где мою дочь чуть не убили пьяные мужики с ружьями.
Я не думал, что когда-нибудь вернусь сюда в такой час. Эта деревня, прижатая к границе, где степь уходит в казахстанскую сторону на сотни километров, всегда была местом, где время течёт по-своему. Здесь люди женятся в восемнадцать, потому что так надо. Здесь пьют, потому что больше нечем заняться. Здесь не задают лишних вопросов, потому что все знают друг о друге всё, но делают вид, что ничего не видят.
Меня женили здесь, в этой деревне. За месяц до армии. Мне было восемнадцать, ей — восемнадцать. Красивая, статная, с длинной косой, с глазами, которые смотрели доверчиво и немного испуганно. Родители сказали: «Надо». Я не спорил. Я вообще тогда не умел спорить. Жизнь была накатанной колее: школа, работа в колхозе (или если хотите на ферме, но у нас было принято так называть), свадьба, ребёнок, армия. Я катился по этой колее, как бревно по течению, даже не пытаясь грести.
Она забеременела через два месяца после свадьбы. Я уходил в армию, зная, что дома меня ждёт беременная жена. В учебке я получил фотографию: она стоит у забора, держится за живот, улыбается. Я хранил эту фотографию в нагрудном кармане, пока не понял, что она мне не нужна.
Потому что в армии я начал видеть другую жизнь. Люди из городов, из нормальных семей, разговаривали о книгах, о музыке, о работе. Они смеялись, когда я рассказывал, что женился в восемнадцать, потому что «так принято». Они говорили: «Ты что, дурак? Надо было учиться, работать, вставать на ноги». Я смотрел на них и чувствовал себя придурком. Медленно, очень медленно, у меня открывались глаза.
Когда я вернулся, дочери уже было три месяца. Жена встречала меня на вокзале с младенцем на руках, и я помню, как подошёл, взял кулёк, заглянул в морщинистое личико и почувствовал не только радость и гордость, но и тяжесть.
Мы жили потихоньку. Ради ребёнка. Я работал в колхозе, потом ушёл на вахту, потому что в деревне — только колхоз и алкоголь. Я видел, как мои ровесники спиваются, как мужики, которые в сорок выглядят на шестьдесят, сидят у магазина с утра. Я не хотел так. Я боялся этого так, как не боялся ничего в жизни. Потому что у меня половина родственников — алкоголики. Дядьки, троюродные братья, отец, мать — все пили. Я видел, чем это кончается: драками, побоями, похоронами в сорок лет. Я дал себе слово: никогда. И держался.
Потом мне предложили работу в Волгограде. Я согласился не думая. Перевёз семью, снял квартиру. Думал, что перемена места всё изменит. Не изменила.
Жена не хотела работать. Она говорила: «Я мать, я должна быть с ребёнком». Но дочь уже ходила в садик, и я не понимал, чего она сидит в четырёх стенах. Она не искала друзей, не стремилась выучиться, не хотела ничего нового. Ей было скучно в городе. Она скучала по деревне, по своей бабушке, по дому с печным отоплением, где все друг друга знают и никто никого не осуждает.
Она уехала. Сказала: «Бабушка старая, за ней уход нужен». Я не стал спорить. Дочь осталась со мной. У неё здесь был садик, потом школа. Я работал, растил ребёнка, и потихоньку мы с женой стали чужими. Я даже не заметил, когда это случилось. Просто однажды понял, что если она не вернётся, я не расстроюсь.
Но я, лопух, не спешил разводиться. Мне казалось, что это как-то само собой рассосётся. Я ездил с дочерью в деревню на лето и на праздники. Привозил гостинцы, помогал по хозяйству. Жена встречала нас настороженно, но без злобы. Мы спали в одной постели, иногда даже занимались сексом, но это было механическое, чужое, без тепла.
Так прошло два года. Я встретил Катю.
Она работала в соседнем офисе, приходила к нам на обед в столовую. Я заметил её не сразу — она была тихая, незаметная, с пучком на голове и вечно озабоченным лицом. Но однажды она заступилась за меня перед начальником, когда тот наехал за срыв сроков, хотя виноват был не я. Просто подошла и сказала: «Это не он, это у вас документация поехала. Проверьте». И всё. А я посмотрел на неё и понял: вот человек, у которого есть стержень.
Мы начали встречаться. Я не скрывал, что женат, что есть дочь. Она не испугалась. Она тоже была из простой семьи, из области, знала, как это бывает. Она не требовала, чтобы я разводился, не ставила ультиматумов. Просто была рядом.
Катя быстро нашла общий язык с моей дочерью. Она не пыталась заменить ей мать, не лезла с нравоучениями, просто была доброй и надёжной. Водила в парк, покупала мороженое, помогала с уроками. Дочь потянулась к ней. Я видел это и понимал, что, наверное, так и должно быть.
А потом приехала жена. Села на кухне, положила руки на стол и сказала:
— Я беременна.
Я смотрел на неё и не верил. Мы не спали с ней почти полгода. Я спросил спокойно:
— От кого?
— От Вована. Охотника. Из соседнего села. Ты его не знаешь. Хороший мужик.
— Хороший, — повторил я, глядя на её живот. Он ещё не был заметен, но я знал — там уже кто-то рос. — И что ты хочешь?
— Ничего. Я просто сказала. Мы же всё равно не вместе. Ты живёшь своей жизнью. Я — своей.
— Разведёмся?
— Наверное.
Я кивнул. В тот же вечер подал заявление на развод. Но суд, документы, ожидание — всё это тянулось. Пока я собирал бумаги, пока ходил по инстанциям, пока назначали даты, её второй ребёнок родился.
И когда я получил свидетельство о рождении, у меня потемнело в глазах. В графе «отец» стояла моя фамилия. Меня записали отцом, потому что мы ещё были в браке.
— Ты что, не могла сказать, чтобы его записали на него? — орал я на неё по телефону.
— А он не хотел, — спокойно ответила она. — У него уже есть двое от первого брака, ему алименты платить. Ты же официально муж.
Я чуть не разбил телефон об стену. Катя стояла в дверях, слушала, и на её лице не было ни злости, ни страха.
— Разберёмся, — сказала она. — Не в этом дело. Ребёнок не виноват.
— Он мне не родной! Я его даже не видел!
— Увидишь. Сейчас главное — развестись и снять с себя отцовство.
Мы развелись. Но процесс снятия отцовства — это отдельная песня. Суды, экспертизы, заявления. Охотник, этот Вован, отказывался признавать ребёнка, потому что не хотел платить алименты. Бывшая жена была слишком слабой, чтобы настоять. Так и тянулось.
Лето того года мы пропустили. Я не повёз дочь в деревню. Сказал, что занят работой. Но дочь скучала по матери, звонила ей, просилась в гости. Я не мог вечно держать её взаперти.
Бывшая приезжала сама. Два раза. Первый раз — одна, заплаканная, жаловалась, что Вован пьёт много, что он её бьёт, что она не знает, как быть. Я слушал и не чувствовал ничего, кроме холодного равнодушия. Моя новая жизнь была здесь, с Катей, которая ждала меня с ужином и не жаловалась на судьбу.
Второй раз бывшая приехала с Вованом. Я открыл дверь и увидел его. Кряжистый, с широченными плечами, с лицом, обветренным степными ветрами, с руками, которые привыкли душить и крутить. Он пытался быть любезным: улыбался, жал руку, хвалил ремонт, говорил, что у меня всё путём. Но я видел его глаза. В них была та же самая тягучая, злая пустота, что и у моих пьяных родственников.
— Давай решим вопрос с отцовством, — сказал я бывшей, когда они собрались уезжать.
— Решим, — кивнула она, не глядя на меня.
Вован посмотрел на меня, хмыкнул и ничего не сказал.
Дочь тогда стояла рядом, смотрела на этого мужика, на мать, на маленького пацана, которого она уже считала братом, и молчала.
Она была умной девочкой. Всегда была. И, наверное, понимала больше, чем я думал.
Четыре часа дороги растянулись в пять. Я гнал по разбитой трассе, объезжая ямы, рискуя разбить подвеску. Катя молчала, но я чувствовал её напряжение. На полпути она достала термос, налила мне кофе.
— Возьми. У тебя руки дрожат.
— Не дрожат.
— Дрожат. И правильно. Я тоже дрожу.
Я взял кружку, сделал глоток. Горчил.
— Ты как думаешь, что там? — спросил я.
— Не знаю. Но, судя по голосу Николаича, всё серьёзно. Ты готов к тому, что детей придётся забирать?
— Каких детей?
— Обоих.
Я посмотрел на неё. Она смотрела прямо на дорогу, лицо спокойное, только пальцы сжимали коленку.
— Ты о чём?
— О том, что если мать пьяная, в доме пьяные мужики с ружьями, а ребёнок, который тебе не родной, остаётся в такой обстановке… Опека не отдаст его матери. А отцу, который записан в документах, отдадут. Ты же отец по документам.
— Но он не мой.
— А какая разница? Он маленький, ему два года. Он там один, с пьяной матерью и мужиком, который обещал кота повесить. Ты хочешь, чтобы он там оставался?
Я замолчал. Мысль, которую она высказала, казалась безумной. Забрать чужого ребёнка. Пацана, которого я видел всего пару раз. Но она была права. Если я оставлю его там, он пропадёт. Бывшая не справится. Вован, если его не посадят, будет пить и бить. Ребёнок вырастет в этом аду.
— Посмотрим, — сказал я. — Сначала доедем.
Мы въехали в деревню, когда уже начало светать. Низкое весеннее солнце висело над степью, окрашивая горизонт в кровавый цвет. Улицы были пусты, только у дома участкового стояла знакомая «Нива» и ещё две машины — опека, догадался я.
Я заглушил двигатель. Мы вышли. В нос ударил привычный запах полыни, навоза и прелого сена. За заборами лаяли собаки, где-то кричал петух.
В кабинете участкового было накурено так, что сизый дым висел слоями. Николаич сидел за столом, в старой полицейской форме, с небритой физиономией, и крутил в пальцах ручку. Напротив него, на деревянных стульях вдоль стены, сидели мои дети.
Дочь увидела меня первой. Она вскочила, бросилась на шею, и я почувствовал, как её тонкие руки обхватывают меня, как она дрожит всем телом, но не плачет. Не плачет, хотя ей восемь лет и она пережила ночь в доме с пьяными мужиками с ружьями.
— Папа, — прошептала она в моё плечо. — Я думала, вы не приедете.
— Приехал, — сказал я, гладя её по голове. — Всё хорошо. Ты молодец.
Рядом с ней, на стуле, сидел пацан. Маленький, двухлетний, в мокрых штанах, с опухшим от слёз лицом. Он смотрел на меня большими испуганными глазами и не узнавал. Я видел его всего пару раз, для него я был чужой дядька.
Катя подошла к нему, присела на корточки.
— Привет, Миша, — сказала она мягко. — Мы тебя заберём, хорошо? Ты не бойся.
Пацан молчал, только шмыгал носом.
В углу кабинета сидела моя бывшая жена. Светлана. Она была в грязной кофте, с растрёпанными волосами, с лицом, опухшим от алкоголя и слёз. Рядом с ней стояли две женщины из опеки — одна постарше, в тяжёлом пальто, другая молодая, с блокнотом. Обе смотрели на неё с брезгливостью.
— Я не могу его выгнать, — причитала Светлана, обращаясь к опекуншам. — Вы его видели? Он же здоровый, как бык. Он придёт обратно, он меня убьёт.
— А дети? — резко спросила старшая из опеки. — Вы про детей подумали? У вас в доме пьяная оргия, оружие, ребёнок в мокрых пелёнках орал всю ночь, а вы валялись в отключке.
— Я не валялась, я устала, — всхлипнула Светлана. — Я на работе, почтальоном, знаете, сколько хожу? А он пришёл с охоты, нажрался, друзей привёл…
— Вы алкоголичка, — отрезала старшая. — И детей вам доверять нельзя.
— А куда их? — вдруг заорала Светлана. — Куда мне сына? Этим? У них своя жизнь!
Она посмотрела на меня. В её глазах была ненависть и страх одновременно.
— Ты приехал, — сказала она. — Забери их. Забери, пожалуйста. Он нас всех прибьёт. Я знаю его, он сегодня стволом размахивал, говорил, что закопает меня в огороде, собаки не найдут.
Я молчал. Смотрел на неё и думал о том, как мы когда-то были молодыми, как она улыбалась на свадьбе, как ждала меня из армии. Теперь от той девушки осталась только опухшая, пьяная тень.
— Света, — сказал я тихо, — ты же мать.
— А какая я мать? — она засмеялась, но смех перешёл в рыдание. — Я никакая мать. Я ни на что не годна. Забери их, слышишь? Забери, пока он не вернулся.
Николаич поднялся из-за стола, подошёл к окну, отодвинул штору.
— Вован? — спросил я.
— Смылся, — сказал участковый. — Как я приехал, он через задний двор сиганул, и с ним двое. Ружья унесли, патроны, всё. Сейчас его ищут, но… сам понимаешь, степь большая. Завтра, может, объявится, пьяный, без штанов. Или не объявится.
Он повернулся ко мне.
— Егоров, ты заявление писать будешь?
— На что?
— На угрозу жизни детей. Чтобы мы его прижали. Оружие, понимаешь, незарегистрированное, возможно. Вождение в пьяном виде, он же вечно пьяный за рулём. У нас на него материал уже есть, но нужен повод.
Я посмотрел на дочь, которая всё ещё держалась за меня, на пацана, которого Катя успокаивала, на бывшую, которая тряслась в углу.
— Напишу, — сказал я. — Всё напишу.
Молодая опекунша, та, что с блокнотом, подошла ко мне.
— Александр Егоров? — спросила она. — Вы отец?
— Я отец дочери. А сын… он по документам мой, но биологически не мой. Мы процесс оспаривания отцовства начали.
Она кивнула, что-то записала.
— Ситуация сложная, — сказала она. — Мать находится в состоянии алкогольного опьянения, в доме зафиксировано присутствие посторонних лиц с огнестрельным оружием. Дети изъяты. Вопрос о дальнейшем проживании будет решаться на комиссии.
— А пока? — спросила Катя, поднимаясь с корточек с пацаном на руках.
— Пока дети могут быть переданы отцу, — сказала опекунша. — Как я понимаю, вы… — она посмотрела на Катю, — супруга?
— Жена, — сказала Катя твёрдо. — Мы в браке.
— Тогда вы можете забрать обоих детей. Хотя бы временно, до решения комиссии.
Я посмотрел на бывшую. Она сидела, обхватив голову руками, и раскачивалась.
— Света, — сказал я. — Ты как?
Она подняла на меня заплаканные глаза.
— Забери их, Саша. Пожалуйста. Я не справлюсь. Ты видишь, я не справляюсь. А он… если он вернётся… он их убьёт. И меня убьёт. Я знаю.
— А ты? — спросил я. — Ты что будешь делать?
— А что я? — она горько усмехнулась. — Поживу как-нибудь. Может, в другой город уеду. Не знаю.
Николаич подошёл к столу, сел, закурил новую сигарету.
— Света, — сказал он, — ты хоть понимаешь, что если ты сейчас откажешься от детей, обратно ты их не получишь? Опека не отдаст.
— Понимаю, — сказала она тихо. — Но так лучше. Им будет лучше.
Я посмотрел на пацана, который притих на руках у Кати, сжимая её пальцы своими маленькими ручонками. Потом на дочь, которая смотрела на меня снизу вверх с надеждой и страхом.
— Мама, — сказала дочь вдруг. — А мы кота заберём? Вован обещал его повесить, если вернётся. Серого.
Светлана заплакала громче.
— Заберите и кота, — прошептала она. — Заберите всё.
Я закрыл глаза. В голове стучала одна мысль: «Что я творю? Что я, блин, творю?». У меня двое детей от чужой женщины, один из которых мне не родной, моя жена, которая сейчас стоит с этим пацаном на руках и кивает, и жизнь, которую я строил четыре года, рушится к чёртовой матери.
— Бери кота, — сказал я дочери.
Мы вышли на улицу, когда солнце уже поднялось над степью. Было холодно, по-весеннему зябко, с востока тянуло промозглым ветром. Дочь несла кота — серого, тощего, с облезлым хвостом — завернутого в куртку. Пацан спал у Кати на руках, привалившись к её плечу, и посапывал.
Я нёс два пакета с детскими вещами, которые наскоро собрала тётя Галя. Сама Галя стояла на крыльце участка, куталась в платок и смотрела на нас с жалостью.
— Ты, Саша, молодец, — сказала она. — Не каждому такое по плечу.
— Галя, спасибо, за всё, — сказал я. — Хорошо, что участковый приехал раньше и тебе не пришлось туда лезть…
— Да что там, — махнула она рукой. — Я своих внучат вспомнила. Ты как, справишься?
— Не знаю, — честно сказал я. — Наверное.
— Справишься, — уверенно сказала она. — Ты мужик башковитый. И жена у тебя — золото. Такая вывезет.
Катя открыла заднюю дверь машины, положила пацана на сиденье, укрыла пледом. Дочь залезла рядом, пристроила кота у себя на коленях.
Я сел за руль. Катя — на пассажирское место. Мы выехали на трассу, и я почувствовал, как напряжение, которое держало меня все эти часы, начинает потихоньку отпускать. Не до конца, но хотя бы даёт вздохнуть.
— Остановись, — сказала Катя.
— Зачем?
— Остановись, Саша.
Я съехал на обочину, заглушил двигатель. Она повернулась ко мне, взяла моё лицо в ладони.
— Ты молодец, — сказала она. — Я знала, что ты так сделаешь.
— Я ничего не делал, — сказал я хрипло. — Я просто приехал.
— Ты забрал их. Обоих. Это много.
Я посмотрел в зеркало заднего вида. Дочь обнимала кота, пацан спал, уткнувшись носом в её плечо.
— Кать, — сказал я. — Он же не мой.
— А теперь твой, — сказала она. — Смирись. И поехали уже, дети голодные.
Я завёл машину. Мы поехали домой, в Волгоград. Впереди была новая жизнь, которую я не выбирал, но которая выбрала меня.
Четыре года прошло. Как один миг.
Бывшая так и не ушла от своего охотника. Вована посадили через полгода — за вождение без прав в пьяном виде и за владение оружием, на которое не было разрешения. Материалы, которые я написал, пригодились. Он получил два года колонии-поселения. Вышел, вернулся в деревню, снова начал пить.
Светлана живёт одна в том же доме. Работает почтальоном. Когда мы её навещаем (раз в полгода, по настоянию дочери), она встречает нас на пороге, худая, с сединой в волосах, с вечно красными глазами. Она не пьёт уже год — мы с Катей настояли, ограничили её в правах, и она испугалась, что окончательно потеряет детей. Не то чтобы она пыталась их вернуть — нет, ни разу не порывалась. Но хоть перестала пить. Иногда звонит дочери, говорит полчаса о пустяках, потом плачет и вешает трубку.
Дочь выросла. Ей уже двенадцать. Она учится на отлично, занимается плаванием, и главное — она не боится. Не боится громких звуков, не боится пьяных мужиков, не боится темноты. Катя с ней много работала — и с психологом, и сама. Теперь это уверенная, спокойная девочка, которая знает, что у неё есть тыл.
В прошлом году у нас с Катей родилась совместная дочь. Маленькая, смешная, с моими глазами и Катиным упрямством. Я держал её на руках в роддоме и думал: вот теперь — правильно. Только на третьем ребёнке я сделал всё правильно.
Но дети все замечательные. Они гораздо умнее и самостоятельнее, чем я был в их возрасте. Думаю, это заслуга Кати. Она научила их главному — что жизнь не обязана быть похожей на тот кошмар, в котором выросли мы.
Мне тридцать тридцать один год. Я не пью уже лет пятнадцать — вообще ни грамма. Боюсь этого, как огня. Половина моей родни — алкоголики. Я видел, чем это кончается. Я не хочу, чтобы мои дети видели то же самое.
Иногда, когда я возвращаюсь с работы и вижу нашу большую, шумную семью — Катю, которая готовит ужин, дочь, делающую уроки, Мишку, который возится с котом (серый до сих пор жив, толстый и наглый), и маленькую, которая спит в кроватке, — я вспоминаю ту ночь.
Звонок дочери. Пьяные голоса в трубке. Дорога в темноте. Кабинет участкового, прокуренный до черноты. Бывшая жена, которая сдаётся, потому что у неё нет сил. И тот момент, когда я сказал: «Бери кота».
Я не знаю, правильно ли я поступил. Может быть, надо было оставить пацана, не лезть, дождаться решения опеки. Может, надо было развестись раньше, не доводить до того, что меня записали отцом чужого ребёнка. Может, надо было быть жёстче, злее, не таким лопухом, каким я был в восемнадцать.
Но когда я смотрю на Мишку, который называет меня папой, я понимаю: иногда нужно сделать неправильную вещь, чтобы всё стало правильно.
А ещё я понял: главное в жизни — не бояться взять чужое и не жалеть о том, что своё отдал. Если, конечно, рядом есть человек, который скажет: «Поехали».