Окончание
Петров заглянул в кабину. На пассажирском сиденье еще один человек в белом халате. Моложе, с папкой на коленях.
— Документы на перевозку.
Молодой протянул папку. Петров листал медленно, очень медленно.
— Что-то не так? — водитель начал нервничать.
— Печать нечеткая. Подождите, сверю с реестром.
— Товарищ сержант, у нас больная в критическом состоянии. Подождите.
Петров отошел к будке поста. Водитель выругался сквозь зубы.
Серая «Волга» подъехала через три минуты, с противоположной стороны, как будто ехала из Дмитрова в Москву. Остановилась у обочины. Корнеев вышел не торопясь. Удостоверение в руке.
— Главная инспекция Минздрава. Кто старший?
Водитель побледнел.
— Я... То есть доктор Семёнов? — Он кивнул на молодого.
Корнеев подошёл к боковой двери РАФа. Открыл. Внутри — носилки. На носилках — Марина Холодова. Бледная, с закрытыми глазами. Капельница на штативе. Рядом медсестра, женщина лет 50, испуганно вскинула голову.
— Документы на пациентку.
— Все в папке. У доктора Семенова.
— Я спрашиваю вас. Сопроводительный лист. История болезни. Направление на перевод.
Медсестра заморгала.
— Мне сказали... Нам просто сказали везти...
Корнеев обернулся к Семёнову, который уже выбрался из кабины.
— Доктор, согласно приказу Минздрава номер 347 от 1984 года, перевод пациента в критическом состоянии требует подписи лечащего врача, заведующего отделением и главврача, принимающего учреждение. У вас есть эти подписи?
Семёнов открыл рот, закрыл.
— Нас вызвали ночью, сказали срочно.
— Кто сказал?
— Человек из... из главка. Позвонил главврачу напрямую.
— Фамилия?
— Я не знаю. Честное слово, не знаю. Нам просто приказали.
Корнеев кивнул, медленно, понимающе.
— Значит так. Я составляю акт о нарушении процедуры перевода. Пациентка возвращается в больницу номер 20 до выяснения обстоятельств.
— Но нам сказали...
— Мне плевать, что вам сказали. — Голос Корнеева стал ледяным. — Вы везёте человека без надлежащих документов в учреждения закрытого типа. Это статья. Хотите отвечать?
Водители Семёнов переглянулись.
— Нет, — сказал водитель, — не хотим.
— Тогда разворачивайтесь. И если кто-то спросит, инспекция Минздрава остановила по формальным основаниям. Бумаги не в порядке. Всё.
РАФ развернулся и поехал обратно в Москву. Корнеев проводил его взглядом, потом подошёл к своей машине.
— Вылезайте, капитан. Первый акт окончен.
Греков откинул брезент.
— Они вернут её в больницу?
— На час-два. Потом позвонят в Главк, доложат о проверке. Главк перезвонит в Минздрав, выяснит, что никакой инспекции не было. И пришлют новую машину, уже с автоматчиками.
— Тогда какой смысл?
— Смысл в том, что у нас есть два часа.
Корнеев сел за руль.
— Садитесь вперед. Едем в прокуратуру.
Здание Мосгорпрокуратуры на Новокузнецкой выглядело мирно. Серый сталинский дом, высокие окна, табличка у входа. Восемь утра. Сотрудники только начинали подтягиваться. Бортников ждал в курилке на третьем этаже. Единственное место, где не было ушей.
— Виктор Ильич.
Корнеев пожал ему руку.
— Времени нет. Где материалы?
Бортников достал из-под пиджака тонкую папку.
— Копии. Оригиналы заберут через... — Он посмотрел на часы. — 53 минуты.
Корнеев открыл папку.
— Фотографии. Тело Соловьёвой в овраге. Протокол осмотра. Заключение судмедэксперта.
— Кротова подписала?
— Да. Зинаида Павловна. Единственная, кто не побоялась. 14 ранений, характер повреждений указывает на множественные орудия, минимум 3 разных ножа. То есть минимум трое нападавших. Это уже было в деле Кравцовой. Было и исчезло.
Бортников закурил, руки чуть дрожали.
— Я проверил архив. Дело Кравцовой — несчастный случай падения с высоты. Дело Белозерской — утопление. Дело Михеевой, убийство неустановленным лицом, дело приостановлено. А Орлова, март 86-го.
Бортников покачал головой.
— Нет такого дела. Вообще. Я искал по всем базам. Светлана Орлова, 22 года, студентка МИСИС. Официально никогда не существовала.
Греков, молчавший все это время, тихо выругался.
— Как это не существовала?
— А вот так, капитан. — Бортников затянулся. — Документы уничтожены. Свидетельство о рождении, паспорт, студенческий билет. Все. Родители переехали в Казахстан через месяц после ее исчезновения. Добровольно, разумеется. С повышением и новой квартирой.
Корнеев перелистывал страницы.
— Машина МОС-0014. Вы установили владельца?
— Гараж особого назначения ЦК КПСС. — Бортников понизил голос. — Машина закреплена за... — Он замялся.
— За кем?
— За помощником секретаря горкома. Халин.
Повисла тишина.
— Отец, — сказал Корнеев, — не сын.
— Отец лично возит их на охоту?
— Не знаю. Может, просто даёт машину. Может, водителя. Но машина — его.
Греков смотрел на фотографию Соловьёвой. Двадцать один год. Красивая. Была красивая.
— Голубая лента, — сказал он. — На всех телах. Что это значит?
— Трофей, — ответил Корнеев. — Они метят добычу, как охотники метят дичь.
Дверь курилки открылась. На пороге стоял полковник, грузный, с тяжелым взглядом. Греков узнал его по описаниям. Ларин. Начальник отдела МУРа. Человек не нашего старшего.
— Бортников! — голос полковника был почти дружелюбным. — А я тебя ищу. Дело Соловьевой. В мой кабинет. Сейчас.
Бортников не двинулся.
— Геннадий Степанович, я еще не закончил.
— Закончил. — Ларин шагнул вперед. — Приказ из главка. Дело передается в центральный аппарат. Давай папку.
— У меня только копии.
— Копии тоже. — Ларин протянул руку. — Все бумаги. Сейчас.
Корнеев встал между ними.
— Полковник Ларин. Майор Корнеев. Комитет государственной безопасности.
Ларин прищурился.
— Документы.
Корнеев показал удостоверение. Настоящее, не как в РАФе.
— Следователь Бортников работает по моему запросу. Материалы дела в рамках оперативной проверки.
— Какой проверки? По какому делу?
— Это информация для служебного пользования.
Ларин усмехнулся.
— Нехорошо. Майор, я не знаю, во что ты играешь. Но ты играешь не на том поле.
Он достал из кармана сложенный лист.
— Вот приказ. Подпись замминистра внутренних дел. Все материалы по делам Михеевой, Белозерской, Кравцовой и Соловьевой изымаются и передаются в спецхран. Доступ по личному разрешению министра.
Корнеев взял бумагу, прочитал.
— Интересно, четыре дела, а их восемь.
— Я не понимаю, о чем ты.
— Понимаете, Геннадий Степанович, прекрасно понимаете.
Ларин шагнул ближе, вплотную.
— Слушай меня внимательно, майор. Я не знаю, кто тебя послал и зачем. Но если ты сейчас не отойдешь в сторону, завтра ты будешь чистить сортиры в Магадане. Это я тебе обещаю.
Корнеев не отступил.
— А я обещаю вам, полковник, что через неделю вы будете давать показания. Не мне, трибуналу.
Они стояли, глядя друг другу в глаза. Секунда, две, три. Потом Ларин отступил.
— Запомню, — сказал он. — Всех вас запомню.
Развернулся и вышел.
Бортников выдохнул.
— Он не шутит. Завтра у меня заберут дело. Послезавтра переведут куда-нибудь в тьму тараканью.
— Не завтра. — Корнеев забрал папку. — Сегодня. Через час здесь будет комиссия из главка. Вам нужно исчезнуть.
— Куда?
— Есть место. Безопасное. — Корнеев посмотрел на Грекова. — Капитан, отвезете Виктора Ильича по адресу, который я дам. Потом в больницу. Холодова должна быть под присмотром каждую секунду.
— А вы?
Корнеев улыбнулся. Той же улыбкой, что ночью в охотничьем домике.
— А я иду к человеку, который может все это остановить. Или похоронить вместе со мной.
Он направился к выходу, потом обернулся.
— Бортников, копии экспертиз Кротовой, а не у нее?
— Да, дома.
— Она сказала, если что-то случится, ничего не случится, пока.
Корнеев вышел на улицу. Серая «Волга» ждала у тротуара. Он сел, завел мотор. Через 20 минут он будет на Лубянке. Через 30 — в кабинете человека, которому доверял когда-то. Через час узнает, на чьей стороне играет контора.
А в больнице номер 20, в палате нейрохирургии, Марина Холодова открыла глаза. Первое, что она увидела — белый потолок. Первое, что она вспомнила — лес, собаки, смех и лицо человека с ножом. Она закричала. Крик Марины Холодовой разнёсся по коридору нейрохирургии. И медсестра Валентина Степановна, дежурившая у поста, уронила стакан с чаем. Через три секунды она была в палате.
— Тихо, девочка, тихо! Ты в больнице, в безопасности!
Марина не слышала. Ее глаза, расширенные, безумные, метались по потолку, стенам, окну. Она пыталась встать, но загипсованная нога и капельницы не пускали.
— Лес! — хрипела она. — Они там! Собаки!
— Нет никакого леса! Ты в Москве, в 20-й больнице! Лежи спокойно!
Дверь распахнулась. Греков, он успел вернуться 20 минут назад, влетел в палату, едва не сбив медсестру.
— Она очнулась?
— Кто вы такой? — Валентина Степановна загородила кровать. — Выйдите немедленно!
Греков показал удостоверение, потом вспомнил, что оно уже ничего не значит. Он в розыске, материально ответственный за исчезнувшие вещдоки. Но медсестра не знала.
— Милиция! Мне нужно с ней поговорить. Она только что из комы.
— Какой разговор?
Марина вдруг затихла. Её взгляд остановился на лице Грекова, и в нём мелькнуло что-то осмысленное.
— Вы? – прошептала она. — Вы не с ними?
— Нет, я капитан Греков. Я хочу помочь.
Она смотрела на него долго, потом закрыла глаза.
— Трое, – сказала она. — Их было трое.
В это же время Корнеев входил в здание на Лубянке. Пропуск, настоящий, неподдельный, провел его через первый КПП, потом через второй. На третьем дежурный лейтенант задержал взгляд на фотографии чуть дольше обычного.
— Товарищ майор, вас ожидают в кабинете 412. Не 307, куда он шел. 412 — это другое крыло, другой человек.
Корнеев кивнул. Он понял. Кабинет 412 принадлежал полковнику Зимину, заместителю начальника управления, человеку, который полтора года назад вернул рапорт Корнеева без резолюции, который месяц назад вызвал его наверх и объяснил, что майор неправильно интерпретирует факты.
Дверь была открыта.
— Входи, Виктор Сергеевич.
Зимин сидел за столом, не поднимая головы от бумаг.
— Закрой за собой.
Корнеев закрыл.
— Садись.
Он остался стоять. Зимин, наконец, поднял глаза. Ему было под шестьдесят, седой, с лицом похожим на старую кожаную перчатку. Глаза выцветшие, усталые.
— Знаешь, зачем я тебя сюда вызвал?
— Догадываюсь.
— Догадываешься? — Зимин усмехнулся. — Ты всегда был умным, Витя. Слишком умным для своего же блага.
Он встал, подошёл к окну. За стёклами серое московское небо, крыши домов, где-то вдалеке шпиль высотки на Котельнической.
— Мне позвонили три раза за последний час. Из горкома, из главка МВД, из... — Он помолчал. — Из места, откуда обычно не звонят. Старая площадь?
— Не твоего ума дело, — Зимин обернулся. — Ты устроил цирк на Ярославском шоссе, поддельные документы Минздрава, похищение подследственной из-под конвоя, вовлечение сотрудника ГАИ в должностное преступление, спасение свидетельницы от убийства. Это твоя интерпретация. Это факт.
Зимин долго смотрел на него.
— Сядь, — повторил он. Голос изменился, стал тише, человечнее. — Пожалуйста.
Корнеев сел.
— Я читал твои рапорты, — сказал Зимин. — Все. И те, что вернул, и те, что ты не подавал официально. Ты думаешь, я не знаю про твою личную картотеку?
Молчание.
— Восемь девочек, Витя, я знаю. — Зимин сел напротив. — Ты думаешь, мне это нравится? Думаешь, я сплю спокойно?
— А вы спите, товарищ полковник?
Удар попал в цель. Зимин дернулся, как от пощечины.
— Не тебе меня судить.
— Я никого не сужу. Я собираю доказательства. Для тех, кто будет судить.
— Для кого? — Зимин подался вперед. — Для прокуратуры, которую контролирует горком. Для суда, где судьи назначаются партией. Для газет, где каждая строчка проходит цензуру. Кто будет судить, Витя? Кто?
Корнеев молчал.
— Я скажу тебе то, что не скажу больше никому. — Зимин понизил голос до шепота. — Ты прав. Во всем прав. Сомов-младший, Ненашев, Халин. Они убивают. Уже полтора года. Может, дольше. Их прикрывают отцы через МВД, через Горком, через... — Он не договорил. — Но ты не сможешь их остановить. Никто не сможет. Не сейчас.
— Почему?
— Потому что система. — Зимин откинулся на спинку стула. — Потому что эти мальчики не просто сыновья, они символ, доказательство того, что власть неприкосновенна, что можно всё. Тронь их, и ты тронешь саму идею. А идею трогать нельзя. Даже если идея убийства, особенно тогда.
Корнеев встал.
— Значит, вы меня арестуете?
Зимин не ответил. Вместо этого он открыл ящик стола и достал тонкую папку.
— Урочище Черный Мох, — сказал он. — Слышал о таком?
— Нет.
— Это в 20 километрах от Звенигорода. Глухое место, болото, старый лес, дорог нет. — Он положил папку на стол. — В 1983 году там нашли тело. Девушка, 20 лет. Множественные ножевые ранения. Голубая лента на запястье.
Корнеев замер.
— Это было до серии?
— Это было началом.
Зимин пододвинул папку к нему.
— Дело закрыли как убийство на почве ревности. Осудили какого-то местного алкоголика. Он умер в колонии через полгода. Но я... — Он помолчал. — Я сохранил копию материалов.
— Зачем?
— Потому что кое-что не сходилось.
Зимин встал, снова подошел к окну.
— Алкоголик был левша, а раны нанесены правой рукой. Три разных ножа, а у него изъяли один. И главное, у него не было машины, а девушку похитили в Москве, у метро «Сокол».
Корнеев открыл папку. Фотография. Чёрно-белая, зернистая. Молодое лицо, закрытые глаза, спутанные волосы.
— Её звали Наталья Воронова, — сказал Зимин. — 20 лет. Студентка Иняза. Пропала 15 мая 1983 года. Найдена 22 мая в урочище «Черный Мох».
— Четыре года назад, — прошептал Корнеев. — Они охотятся уже четыре года.
— Минимум, — Зимин обернулся. — Я не знаю, сколько еще было до нее и сколько между ней и твоей Орловой. Но я знаю одно — это не остановится само. Никогда.
Он подошел к Корнееву, положил руку на плечо.
— Я не могу тебе помочь официально. Если я сделаю хоть шаг, меня уничтожат. Семью, карьеру, жизнь.
— Но эта папка... — Он кивнул на стол.
— Она твоя. Делай с ней что хочешь.
— Это не поможет в суде.
— Нет. — Зимин убрал руку. — Но это поможет в другом месте.
— Где?
Долгая пауза.
— Ты слышал о съезде народных депутатов?
Корнеев нахмурился.
— Это же проект. Горбачевские реформы. Разговоры.
— Уже не разговоры. — Зимин понизил голос, да и так слышно шепота. — Через год, максимум два, будут выборы. Настоящие. С альтернативными кандидатами. С прессой, которая сможет писать правду.
— Вы верите в это?
— Я не верю. Я знаю. — Зимин посмотрел ему в глаза. — Продержись, Витя. Год. Может, меньше. Сохрани свидетельницу, сохрани доказательства. И когда система треснет, а она треснет, я тебе обещаю, ты ударишь.
Корнеев вышел из здания в 16:47. В кармане лежала папка, тонкая, невесомая. Четыре года. Наталья Воронова. Ещё одно имя в его списке. Он сел в машину, завёл мотор. Телефон в будке у входа зазвонил. Корнеев видел, как дежурный поднял трубку, как изменилось его лицо. Что-то случилось. Он выехал со двора, свернул на Кузнецкий мост и увидел впереди милицейский газик с мигалкой. Сердце пропустило удар. Он свернул в переулок. Потом в другой. Выехал на Сретенку, проверил зеркало. Чисто. Остановился у телефона-автомата. Набрал номер конспиративной квартиры, где должен был ждать Бортников. Гудок. Еще один. Еще. Никто не ответил.
В больнице номер 20 Греков сидел у кровати Марины Холодовой и записывал.
— Высокий, светлые волосы, смеялся громче всех. Называл это «загоном». Говорил «давай беги, у тебя 15 минут форы».
— Вы видели его лицо?
— Да.
Марина говорила медленно, с паузами, но голос был твердым.
— Я запомнила. Всех троих запомнила. Сможете опознать?
Она посмотрела на него, и в ее глазах Греков увидел что-то, от чего по спине пробежал холод.
— Я опознаю их где угодно. Хоть в аду.
В коридоре послышались шаги. Много шагов. Тяжелых, быстрых. Греков вскочил. Дверь распахнулась. На пороге стоял полковник Ларин, тот самый из кабинета Бортникова. За его спиной четверо в штатском.
— Капитан Греков, — сказал Ларин. — Вы арестованы по статье 173 УК РСФСР. Получение взятки при отягчающих обстоятельствах.
— Что? Какая взятка?
Ларин улыбнулся.
— Двадцать тысяч рублей. Найдены сегодня утром при обыске вашей квартиры.
Он кивнул людям за спиной.
— Уведите.
Грекова схватили за руки. Последнее, что он увидел, — лицо Марины. Она смотрела на Ларина и узнавала.
— Это он, — прошептала она. — Он был там, в лесу. Он смотрел.
Ларин повернулся к ней.
— Бедная девочка, — сказал он мягко. — После комы бывают галлюцинации. Врачи говорят, это нормально.
Он вышел, закрыв за собой дверь. Марина осталась одна. За окном темнело. Наручники врезались в запястья. Грекова вели по коридору больницы. Мимо медсестер, которые отводили глаза. Мимо больных, которые прижимались к стенам. Четверо в штатском шли плотным строем. Словно конвоировали особо опасного преступника.
— Это ошибка, — повторял Греков. — Я капитан милиции. Я...
— Был капитаном, — поправил Ларин, шагавший впереди. — Теперь ты взяточник. 20 тысяч — это срок от 8 до 15 с конфискацией.
— 20 тысяч.
Греков получал 180 рублей в месяц. 20 тысяч — это 9 лет его зарплаты. Откуда им взяться в его однокомнатной квартире на Бабушкинской? Но он знал откуда. Подбросили при обыске. Классика.
На выходе из больницы ждала чёрная «Волга». Не милицейская, без опознавательных знаков. Грекова затолкали на заднее сидение, с двух сторон сели конвоиры. Ларин сел впереди, повернулся.
— Знаешь, капитан, я ведь тебя предупреждал. Не словами, делами. Когда забирал материалы, когда говорил про твою мать в Калуге. Ты мог просто уйти домой, забыть, жить дальше.
— Она меня узнала, — сказал Греков. — Холодова. Сказала, что вы были там, в лесу.
Ларин улыбнулся.
— Бред травмированной девочки. После комы и не такое бывает. Врачи подтвердят.
Он постучал по спинке сидения.
— Поехали.
Машина тронулась. Греков смотрел в окно на проплывающую Москву и думал о Корнееве. О том, что майор КГБ где-то там, в городе, и не знает, что всё рухнуло. Что Бортников не отвечает на звонки. Что единственного свидетеля оставили без защиты. И что полковник Ларин не просто человек из главка. Он был там, в лесу. Он смотрел.
Корнеев узнал об аресте через 40 минут. Информатор из главка, тот самый, чье имя он никогда не называл вслух, позвонил на запасной номер.
— Грекова взяли. Статья 173. Взятка. Везут на Петровку, но оформлять будут в Лефортово.
— Лефортово — это КГБ.
— Именно. Кто-то решил, что дело слишком серьезное для обычной милиции.
Корнеев стоял у телефона-автомата на Комсомольской площади. Три вокзала гудели вечерней толпой. Люди с чемоданами, носильщики, цыганки с детьми. Никто не обращал внимания на немолодого мужчину в сером пальто.
— Бортников?
— Не знаю. На работе не появлялся. Дома тоже.
— Холодова?
— Пауза. В больнице. Пока. Но завтра утром ее переводят в закрытое отделение Института Сербского. Диагноз – посттравматический психоз с бредовыми идеями.
Корнеев закрыл глаза. Институт Сербского. Судебно-психиатрическая экспертиза. Если её признают невменяемой, показания не будут иметь юридической силы. Даже если она опознает всех троих, суд не примет свидетельство человека с диагнозом «психоз».
— Кто подписал направление?
— Главврач 20-й больницы. Под давлением. Ему позвонили с самого верха.
— На сколько верха?
— Старая площадь.
Корнеев повесил трубку. Старая площадь. ЦК КПСС. Там сидели люди, которые управляли страной. И там же сидели отцы тех, кто охотился на девушек в подмосковных лесах. Он достал из кармана список, который составил полтора года назад. Сомов Валерий Андреевич. Заместитель министра внешней торговли. Дача в Жуковке. Сын Игорь. 23 года. Нинашев Пётр Степанович, начальник главка МВД по Московской области. Контролирует всю милицию в радиусе 100 километров от Москвы. Сын Алексей, 25 лет. Халин Геннадий Фёдорович, секретарь Московского горкома КПСС. Партийная неприкосновенность. Сын Дмитрий, 22 года. Три семьи. Три столпа советской номенклатуры. Торговля, силовики, партия. И где-то между ними полковник Ларин, который смотрел в лесу.
Дорохов ждал в условленном месте, в читальном зале библиотеки имени Ленина, за столом у окна. Перед ним лежала раскрытая книга, которую он не читал. Корнеев сел напротив.
— Грекова арестовали.
— Знаю. — Дорохов говорил тихо, почти не шевеля губами. — Мне звонили из управления. Предупредили, чтобы держался подальше от этого дела.
— Кто звонил?
— Заместитель начальника. Сказал «приказ сверху». Не уточнял, откуда.
Корнеев достал папку, которую дал ему Зимин. Дело Натальи Вороновой, 1983 год.
— Посмотри.
Дорохов открыл. Читал молча, только желваки ходили на скулах.
— Четыре года, — сказал он наконец. — Они убивают четыре года. Минимум. Может, дольше. Воронова — первая, которую удалось связать серией. Но голубые ленты могли появиться раньше.
— Почему ленты?
— Не знаю. Ритуал, подпись, может, трофей.
Корнеев забрал папку.
— Важно другое. Ларин был в лесу.
Дорохов поднял глаза.
— Холодова его опознала?
— Да, сказала, он смотрел. Не участвовал в охоте, но смотрел.
— Зритель? Или куратор?
— Тот, кто прикрывает. Нинашев старший, его начальник. Все сходится.
Дорохов закрыл книгу, которую не читал.
— Что ты хочешь от меня, Виктор?
Корнеев посмотрел ему в глаза.
— Твоя сестра. Клин. 75-й год. Ее нашли через месяц в лесу. Дело закрыли как несчастный случай.
Дорохов побледнел.
— Откуда ты?
— Я проверял всех, кто мог бы помочь. Искал людей с личными причинами. — Корнеев понизил голос. — Алексей, я не знаю, связана ли ее смерть с этой серией. Тогда ещё не было голубых лент. Или их не заметили, или дело уничтожили полностью. Но я знаю одно. Если мы не остановим их сейчас, будут новые сёстры. Новые дочери. Новые девочки, которых найдут через месяц в лесу.
Дорохов молчал. За окном библиотеки темнела Москва. Зажигались фонари на проспекте Маркса. Люди шли домой с работы, не подозревая, что в нескольких километрах от центра, в подмосковных лесах, земля хранит восемь или больше тел.
— Что нужно сделать? — спросил Дорохов.
План был безумным. Корнеев изложил его в двух словах.
— Вытащить Холодову.
— Из больницы невозможно, — сказал он. — Там уже их люди. Но завтра её повезут в Сербского. Маршрут через центр по Садовому. Санитарная машина, два сопровождающих.
— Перехватить?
— Нет, подменить.
Дорохов нахмурился.
— У меня есть человек в автобазе Минздрава, — продолжал Корнеев. — Он может обеспечить вторую машину, точно такую же. Санитарный РАФ, те же номера.
— Вопрос. Кто её заберёт из первой машины и пересадит во вторую?
— Ты.
— Нет, меня они знают. После истории с постом ГАИ моя фотография наверняка разошлась по всем отделениям.
Корнеев посмотрел на Дорохова.
— Но тебя они не знают. Я офицер контрразведки. Если меня возьмут...
— Тебя не возьмут. Ты покажешь удостоверение КГБ и скажешь, что забираешь свидетеля по делу государственной важности. Они не посмеют спорить.
— А если посмеют?
Корнеев достал из кармана пистолет. Положил на стол между книгами.
— Тогда у тебя будет это.
Дорохов смотрел на оружие.
— Табельный Макаров. Восемь патронов в магазине.
— Ты понимаешь, что предлагаешь? Это не просто нарушение устава, это...
— Это единственный способ. — Корнеев наклонился ближе. — Алексей, я полтора года пытался сделать всё по правилам. Рапорты, докладные, официальные каналы. Знаешь, что я получил? Ничего. Потому что правила написаны теми, кто нас крышует. Сомовы, Ненашевы, Халины. Они и есть правила. Они — система.
— И ты хочешь сломать систему?
— Нет. Я хочу спасти одну девочку, которая выползла из леса с переломанной ногой, которая запомнила их лица, которая единственная может сказать правду.
Дорохов взял пистолет, проверил магазин, снял с предохранителя, поставил обратно.
— Завтра, — сказал он. — Во сколько?
В ту же ночь в особняке на Старой площади собрались три человека. Валерий Андреевич Сомов, грузный, с одутловатым лицом, сидел в кресле у камина. Пётр Степанович Ненашев, сухой, жилистый, с колючими глазами, стоял у окна. Геннадий Фёдорович Халин, благообразный, седой, похожий на профессора, расхаживал по кабинету.
— Ситуация выходит из-под контроля, — говорил Халин. — Девчонка очнулась. Она видела их лица. Она опознала Ларина.
— Ларин — идиот, — процедил Нинашев. — Я говорил, нельзя ездить на охоты, нельзя светиться.
— Теперь поздно об этом, — Сомов потер виски. — Вопрос, что делать дальше?
— Институт Сербского, — сказал Халин. — Завтра ее признают невменяемой. Через неделю переведут в закрытое учреждение. Через месяц — несчастный случай, сердечная недостаточность, реакция на препараты. А этот капитан, Греков, в Лефортово, взятка, сядет на 10 лет минимум, если доживет до суда.
Ненашев отошел от окна.
— Есть еще майор КГБ Корнеев. Он копает полтора года. Он знает почти всё.
— Почти не считается, — Халин остановился. — Без свидетеля у него ничего нет. Тела — косвенные улики. Ленты — совпадения. Машины можно объяснить. Единственное прямое доказательство — показания Холодовой.
— Тогда она не должна давать показания, — сказал Сомов. — Никогда.
Трое мужчин переглянулись. За окном особняка светились огни Кремля.
— Я позвоню Ларину, — сказал Нинашев. — Пусть возьмет людей. Завтра, когда повезут в Сербского, машина попадет в аварию. Трагическая случайность. Никто не выживет.
Халин кивнул.
— Действуй.
В библиотеке имени Ленина погас свет. Читальный зал закрылся. Корнеев и Дорохов вышли на улицу. Моросил мелкий дождь.
— Завтра в 7:30, — сказал Корнеев. — Угол Садового и Каланчевской. Машина будет ждать.
Дорохов кивнул.
— Если не получится, получится.
Они разошлись в разные стороны. Корнеев шёл по мокрому асфальту и думал о том, что завтра всё решится. Либо они спасут Марину Холодову, единственного свидетеля, единственную выжившую, либо... Он не стал додумывать. В кармане лежал список с тремя фамилиями и фотография Светланы Орловой, первой жертвы, чьи документы уничтожили так тщательно, словно её никогда не существовало. 22 года. Студентка МИСИС. Голубая атласная лента на запястье. Завтра, подумал Корнеев. «Завтра все закончится».
7:32. Корнеев стоял у телефонной будки на углу Садового и Каланчевской. Дождь прекратился ночью, но асфальт еще блестел, отражая серое октябрьское небо. Дорохов появился ровно в 7:30, вышел из подземного перехода, огляделся, двинулся к будке.
— Машина? — спросил он вместо приветствия.
— Уже на месте. Санитарный РАФ. Номера Минздрава. Водитель. Мой человек, 63-го года. Ларин. Выехал с Петровки 20 минут назад. Две машины, 6 человек. Будут ждать на Сретенке. Узкое место. Удобно для аварии.
Дорохов кивнул. Он не спал всю ночь. Это было видно по красным глазам, по щетине на подбородке. Но руки не дрожали.
— Маршрут?
— Они повезут по Садовому до Сухаревской, потом направо на Сретенку. Там и планируют. Мы перехватим раньше, на выезде из больницы. Подменим машину.
— А настоящая?
— Сломается. Топливный насос. Мой человек уже там.
Дорохов посмотрел на часы.
— Сорок минут. Успеем.
Они сели в серую «Волгу», припаркованную за углом. Корнеев вел молча, сосредоточенно глядя на дорогу. Дорохов смотрел в окно на просыпающуюся Москву. Дворники в оранжевых жилетах, очереди у булочных, школьники с портфелями.
— Греков? — спросил он наконец.
— В Лефортово. Пока держится. 20 тысяч рублей при обыске. Статья 173. До 8 лет.
— Вытащим?
Корнеев помолчал.
— Сначала Холодова. Потом все остальное.
Больница номер 20. Служебный въезд. Санитарный РАФ стоял у заднего крыльца. Двое в белых халатах курили у двери. Еще двое, в штатском, сидели в черной «Волге» поодаль. Корнеев остановил машину за мусорными баками.
— Охрана главка, — сказал он, — двое. Поедут следом за санитаркой. А те в халатах?
— Настоящие санитары. Не знают ничего.
Дорохов достал из-под сидения пистолет Макарова. Проверил обойму.
— Без стрельбы, — сказал Корнеев. — Если начнем, проиграем. Нас двое, их, вся система.
— Тогда как?
Корнеев вытащил из кармана удостоверение. Красная корочка с золотым тиснением. Комитет государственной безопасности. Управление К. Контрразведывательное обеспечение особо важных объектов. Полковник Воронов.
Дорохов присмотрелся.
— Подделка?
— Настоящая. Воронов умер три месяца назад. Инфаркт. Удостоверение не сдали. Вдова не знала, куда. Я знал.
Он посмотрел на часы. 8:02. Через 13 минут выведут Холодову. У нас одна попытка.
8:12. Задняя дверь больницы открылась. Вышли двое санитаров с носилками. На носилках Марина Холодова. Бледное лицо, закрытые глаза, загипсованная нога. Корнеев вышел из машины. Он шел уверенно, не торопясь. Так ходят люди, которым не нужно никому ничего доказывать. Удостоверение в вытянутой руке.
— Комитет государственной безопасности. Полковник Воронов. Остановить погрузку.
Санитары замерли. Двое в штатском выскочили из «Черной Волги».
— Какого? — начал один.
Корнеев повернулся к нему. Взгляд, как два ствола.
— Ваши документы.
— Главк МВД. Капитан Рыбин. Мы сопровождаем.
— Я знаю, кого вы сопровождаете. И знаю, куда. — Корнеев понизил голос. — И знаю, что должно случиться на Сретенке.
Рыбин побледнел.
— Я не понимаю.
— Понимаете? — Корнеев шагнул ближе. — Ларин ждет на Сретенке с шестью людьми. Авария. Никто не выживет. Приказ не нашего.
Молчание. Второй, молодой, лет двадцати пяти, переглянулся с Рыбином.
— Товарищ полковник, мы просто выполняем...
— Знаю, поэтому даю вам выбор, — Корнеев говорил тихо, почти шепотом. — Через час Ларин узнает, что машина не приехала. Через два доложит Нинашеву. Через три начнут искать виноватых. Вас первыми.
— Мы не можем, просто можем. Топливный насос сломался. Вызвали техпомощь. Ждали 40 минут. Когда приехали в больницу, пациентку уже увезли. Другая машина.
— Вы не знаете, какая. Вы не знаете, куда.
Рыбин облизнул губы.
— А если проверят?
— Не проверят. Им будет не до того.
Корнеев достал из кармана сложенный лист бумаги, протянул Рыбину.
— Это копия материалов по делу Соловьевой. Экспертиза. Три разных ножа, три разных человека. Камера ГАИ, машина МОС-0014, гараж ЦК. И показания свидетельницы, которую вы везете на аварию.
Рыбин читал. Лицо его менялось от недоверия к пониманию, от понимания к страху.
— Это же...
— Да, сыновья. Сомов, Нинашев, Халин. Восемь убитых девушек за полтора года. Охота в лесу. Голубые ленты. Господи.
— Бога здесь нет, капитан. Есть вы, есть я. Есть эта девушка на носилках. И есть выбор.
Рыбин посмотрел на Холодову, потом на своего напарника, потом на Корнеева.
— Топливный насос, — сказал он наконец. — Мы ждали техпомощь. Когда приехали, ее уже не было.
Корнеев кивнул.
— Разумно.
Дорохов подогнал свой РАФ к крыльцу. Санитары, настоящие, погрузили носилки, не задавая вопросов. Им было все равно, какая машина, лишь бы отвезти и вернуться. Корнеев сел за руль. Дорохов в кузов, рядом с Холодовой. Они выехали через служебные ворота, мимо Черной Волги, где сидели Рыбин с напарником и старательно смотрели в другую сторону.
— Куда? — спросил Дорохов из кузова.
— Подмосковье. Дача моего однокурсника. Он врач, нейрохирург. Ушел из профессии в 79-м. Не захотел подписывать липовые заключения. Теперь лечит деревенских. Ему можно верить.
Москва уплывала назад. Спальные районы, промзоны, кольцевая дорога. Марина открыла глаза где-то за Мытищами.
— Где я?
Дорохов наклонился к ней.
— Вы в безопасности. Меня зовут Алексей. Я из КГБ. Мы забрали вас из больницы.
— Они... Они хотели...
— Мы знаем. Теперь вы в безопасности.
Она смотрела на него. Огромные глаза на измождённом лице.
— Их было трое, — прошептала она. — В лесу. Они смеялись. Один снимал на камеру, другой... Другой сказал: «Беги, у тебя пятнадцать минут форы».
— Вы узнаете их, если увидите?
— Да, — голос окреп. — Я узнаю. Я никогда не забуду.
Дача стояла в сорока километрах от Москвы, в конце просёлочной дороги, за берёзовой рощей. Бревенчатый дом, колодец во дворе, сарай с дровами. Врач, седой мужчина лет шестидесяти, с усталыми добрыми глазами, ждал на крыльце.
— Виктор, — сказал он, пожимая руку Корнееву, — давно.
— Давно, Миша. Спасибо, что согласился.
— Ты знаешь, почему я согласился?
Они занесли Марину в дом. Врач осмотрел её, проверил повязки, поставил капельницу.
— Будет жить, — сказал он наконец. — Месяц-два восстановления. Нога срастётся. Психика, не знаю. Это не ко мне.
Корнеев кивнул.
— Спасибо.
Он вышел на крыльцо. Закурил. Дорохов присоединился.
— Что теперь?
— Теперь самое сложное.
Корнеев достал из кармана конверт. Плотный, белый. Без надписей.
— Здесь всё. Копии материалов. Показания Холодовой я записал на плёнку ещё в машине, пока она говорила. Экспертиза по Соловьевой. Фотографии с мест преступлений. Номера машин, даты, имена.
— Куда?
— В Москву. В приёмную ЦК КПСС. Лично товарищу Лигачёву.
Дорохов присвистнул.
— Он — второй человек в партии, отвечает за кадры. И, что важнее, он ненавидит московскую номенклатуру, считает их зажравшимися. Это наш единственный шанс.
— А если не сработает?
— Сработает. Лигачев не любит Халина. Старые счеты — еще с 70-х. А Нинашев и Сомов — люди Халина. Если дать ему повод...
Корнеев затянулся.
— В политике нет справедливости, Алексей. Есть только интересы. Наша задача — сделать так, чтобы интересы правильных людей совпали с правдой.
Три недели спустя. Газета «Правда», четвёртая полоса, мелким шрифтом: «Прокуратурой СССР возбуждено уголовное дело по факту гибели нескольких граждан Московской области. По делу задержаны трое подозреваемых. Ведется следствие». Ни имен, ни подробностей, ни слова об охоте. Но Корнеев знал. Этого достаточно. Сомов-старший отправлен послом в Монголию. Ненашев-старший на пенсию по состоянию здоровья. Халин переведен в Казахстан секретарем обкома в Кустанай. Их сыновья под следствием. Закрытый процесс, закрытый приговор. Официально хулиганство, повлекшее тяжкие последствия. 15 лет строгого режима. Каждому.
Греков освобожден через неделю после ареста. Дело закрыто за отсутствием состава преступления. 20 000 рублей признаны провокацией неустановленных лиц. Бортников нашелся, живой, в больнице, с сотрясением мозга. Его избили в подъезде, но не убили. Видимо, не успели. Марина Холодова дала показания следователю Генеральной прокуратуры. Закрытое заседание, протокол под грифом «Секретно». Ее имя никогда не появится в материалах дела. Она вернется в МЭИ через полгода, закончит институт, выйдет замуж, родит дочь и никогда до конца жизни не войдет в лес.
Корнеев стоял у окна своего кабинета на Лубянке. Смотрел на площадь Дзержинского, на памятник основателю ВЧК, на людей, спешащих по своим делам. На столе лежала папка, тонкая, серая, без маркировки. Дело сестры Дорохова, 1975 год. Клин, лес, тело через месяц. Он открыл папку, перечитал заключение. Несчастный случай, падение с высоты. Никаких лент, никаких ножей, никаких следов. Но Корнеев знал, это были они или их предшественники, или их учителя. Охота шла давно, гораздо дольше, чем он думал.
Он закрыл папку, положил в сейф, запер. Это дело он закончит потом, когда-нибудь, когда найдет тех, кто научил сыновей охотиться на людей. А пока он сделал все, что мог. Восемь девушек. Восемь могил без крестов. Восемь семей, которые никогда не узнают правды. Но одна выжила, одна заговорила, одна победила. И это, подумал Корнеев, глядя на серое московское небо, уже немало. Это уже победа.