Андрей сидел на моём диване и объяснял, как именно мы будем делить квартиру после развода. Спокойно так, словно речь шла о том, кому достанется старый чайник.
Я стояла у окна и смотрела на двор. Снег падал крупными хлопьями, застревал на проводах.
— Я понимаю, тебе будет сложно съехать, — говорил он. — Но квартира куплена в браке, это совместно нажитое. Я готов дать тебе время на поиски жилья.
Дать мне время. На поиски жилья. В квартире, где я прожила восемь лет.
Он достал телефон, начал что-то листать. Наверное, варианты однушек на окраине, которые он считал подходящими для бывшей жены.
Пахло его одеколоном. Тем самым, который я дарила на день рождения три года назад. Он до сих пор им пользовался, экономный.
— Слушай, я не хочу тебя выгонять, — продолжал Андрей. — Давай по-человечески. Месяца два-три у тебя есть точно.
Два-три месяца. Какой щедрый.
Я развернулась, прошла на кухню. Включила чайник, хотя пить не хотелось. Просто нужно было что-то делать руками.
Он зашёл следом, прислонился к дверному косяку. Уверенный, расслабленный. Хозяин положения.
— Ты меня слышишь вообще? — спросил он.
— Слышу.
— И что скажешь?
Я открыла шкафчик, достала две чашки. Машинально. Потом вернула одну обратно.
— Скажу, когда будет что сказать.
Он вздохнул. Этот его вздох всегда означал, что он считает меня медлительной и непрактичной. Мечтательницей, которая не понимает серьёзных вещей.
За восемь лет я привыкла к этим вздохам. К тому, как он объяснял мне элементарные вещи. К тому, что я, по его мнению, всегда была на шаг позади.
Чайник закипел. Я налила воду в чашку, опустила пакетик. Мелкие движения, знакомые до автоматизма.
— Я серьёзно говорю, Лен. Нужно решать вопрос, — сказал Андрей. — Риелтора найдём, оценим квартиру, продадим, поделим деньги. Всё честно.
Честно.
Я взяла чашку, прошла мимо него обратно в комнату. Села в кресло у окна. То самое кресло, которое мы с мамой выбирали в мебельном.
Тогда я ещё не знала Андрея. Мне было двадцать три, я только устроилась на работу, снимала комнату в коммуналке. Мама продала свою однушку в Подмосковье, добавила свои сбережения и купила мне эту квартиру. Оформила на меня.
«Чтобы у тебя был свой угол, — сказала она тогда. — Чтобы никто не мог выгнать».
Она умерла через полгода. Сердце.
Я познакомилась с Андреем через год после этого. Он въехал ко мне почти сразу, через три месяца мы расписались. Он был старше, солиднее, объяснял мне, как правильно распоряжаться деньгами и временем.
Я тогда была благодарна. Мне казалось, что он опора.
— Ты чего молчишь? — Андрей сел напротив. — Давай обсудим нормально.
Я отпила чай. Горячий, обжигающий.
— Квартира не совместно нажитая, — сказала я тихо.
— Что?
— Она куплена до брака. На мамины деньги. Оформлена на меня.
Он помолчал. Потом усмехнулся.
— Лена, не смеши. Мы восемь лет вместе прожили, я тут ремонт делал, мебель покупал...
— Ремонт делал. Мебель покупал, — повторила я. — На мои деньги тоже, между прочим.
— Ты вообще о чём? Какая разница, до брака или нет? Мы семья были.
— Были. Поэтому и разводимся.
Он встал, прошёлся по комнате. Остановился у книжной полки, повернулся.
— Слушай, ты чего выпендриваешься? Думаешь, суд тебе поверит?
— Не думаю. Знаю. У меня документы есть. Договор купли-продажи, расписка от мамы. Всё оформлено до нашей регистрации.
Я видела, как меняется его лицо. Уверенность уходила, появлялось раздражение. Потом растерянность.
— Ты... ты это специально? — спросил он. — Всё это время молчала?
— Не молчала. Просто ты не спрашивал. Ты вообще никогда ничего не спрашивал.
Он схватил куртку, которую бросил на диван.
— Хорошо. Прекрасно. Значит, я просто так восемь лет убил?
— Наверное. Как и я.
Он ушёл, хлопнув дверью. Так сильно, что задребезжало стекло в серванте.
Я осталась сидеть в кресле. Допила чай, уже остывший. Посмотрела на двор. Снег всё шёл.
Странное чувство. Не облегчение, не радость. Просто тишина. Как будто долго стоял фоновый шум, и вдруг его выключили.
Я встала, собрала его вещи. Бритва, зубная щётка, две рубашки, которые он держал у меня на всякий случай. Сложила в пакет, поставила у двери.
Вечером позвонила его мать. Кричала, что я неблагодарная, что Андрей для меня всё делал, что я его использовала.
Я положила трубку, не дослушав.
Потом писала сестра Андрея. Мол, надо же так подло поступить, обмануть человека.
Я не отвечала.
На работе коллеги переглядывались. Кто-то что-то слышал, кто-то пересказывал. Одна сочувствовала, другая перестала со мной обедать. Видимо, решила, что я расчётливая стерва.
Мне было всё равно.
Я сидела вечером в своей квартире, в маминым кресле, пила чай и смотрела в окно.
Навсегда ли?
Думаете, он смирился и исчез из моей жизни?
Андрей приходил ещё дважды. Первый раз через неделю, с цветами и извинениями. Говорил, что погорячился, что мы можем всё начать заново. Я отдала ему пакет с вещами и закрыла дверь.
Второй раз пришёл через месяц. Уже без цветов, со своим риелтором. Сказал, что имеет право на компенсацию за ремонт. Я показала чеки — половина материалов куплена на мои деньги, работу делали знакомые за символическую плату. Риелтор быстро ушёл, Андрей остался кричать на лестнице.
Соседка тётя Валя с третьего этажа теперь рассказывает всем, что я выгнала мужа на улицу. Что он такой хороший был, помогал ей сумки носить. В лифте отворачивается, демонстративно.
Сестра Андрея строчит гневные посты в соцсетях. Без имён, но все понимают. Про женщин, которые используют мужчин, а потом выбрасывают.
Его мать пожаловалась моей начальнице, они вместе когда-то работали. Сказала, что меня настроили против семьи, что я изменилась, стала чёрствой.
Две подруги перестали звонить. Видимо, решили не вмешиваться или просто выбрали сторону.
А я просто живу.
Сижу в маминым кресле по вечерам, пью чай, смотрю в окно. Тишина в квартире теперь другая. Не пустая, а наполненная. Моя.
Иногда думаю о маме. О том, как она продала свою квартиру, чтобы у меня был дом. Как настаивала на правильном оформлении документов, хотя я тогда не понимала, зачем такие сложности.
«Чтобы никто не мог выгнать», — сказала она.
Мама знала, что делала.