И он принялся водить стволом револьвера с одного собеседника на другого:
– Эники-беники… ели вареники…
Вешкурцов откровенно заерзал на стуле, поглядывая с надеждой на дверь, но Максим остался невозмутим. Он спокойно смотрел на механика, не обращая внимания на оружие, и размышлял.
– Хорошо, – сказал он наконец. – Как ты хочешь?
– Я хочу по-честному.
– Будет по-честному. Мое слово.
– А сколь оно стоит, твое слово?
– Поведешься со мной – поймешь. Уговор, что ли?
– Сколько в башне?
– Через четыре дня будет шестьсот тысяч.
– Бумажками?
– Треть золотом, на сто тысяч купонами, остальное банковскими билетами.
– Купоны разных серий?
– Этого я не знаю. Вынем, посмотрим.
– Сколько народу в деле? Как дербанить[62] собираешься?
– Первое – кассир. Ему восемьдесят, без его помощи никак. Потом охотник, пяти тысяч за единый выстрел достаточно. Моих ребят семеро, по десять больших[63] на брата. Едренову тридцатник. Сколько улетело?
– Сто восемьдесят пять.
– Ну вот. Тебе пятнадцать, мне все остальное.
– А не много?
– Там будет изрядно мелких расходов. Экипажи, новые документы всем вам, балахнинского исправника подмазать, чтобы не шибко старался нас ловить… Это – из моей доли.
– Все равно много. Я могу быстро сбыть купоны. Три дня. Любые серии.
– Какой лаж?
– Четыре с половиною процента.
– Годится. Тогда купоны мы делим с тобой пополам, остальные не при делах.
– Годится.
Форосков убрал револьвер за пояс, а взамен выставил бутылку рябиновой на коньяке и три рюмки.
– Вот теперь и в Мышьяковку можно ехать. Только сидеть там четыре дня на привязи я не могу. Нужно кое-что купить. Приставь ко мне человека, чтобы было тебе спокойней, и дай экипаж.
– Напиши, что нужно, и тебе все привезут.
– Нет, так не получится. Огнеприпасы я должен купить сам и бумагу тоже. Иначе не отвечаю за свою работу.
– Какую еще бумагу? Ты стрелять собрался или в отхожее?
– Патрон, Максим, нужно завернуть в специальную вощеную бумагу. Повышается точность боя. Не забудь – только один выстрел!
– Ладно, шут с тобой, катайся. Это все есть в Сормове или потребуется ехать в город?
– Огнеприпасы должны быть в магазине Лащенова в Дубравной улице. Антимоний и бертолетова соль – там же. Бумагу я еще неделю назад заказал Ерусалимскому с Песков, должен уже раздобыть.
– Ерусалимскому? Однорукому? Он тут при чем?
– Он может что угодно достать, парень верткий. Всех расходов будет рублей на пятьдесят, я оплачу, а потом сочтемся.
– Лады. Мы с Аггеем пошли. Даю тебе час на сборы, инструменты не забудь. Коляска с моим человеком у входа. Не мельтеши зря эти дни. Встречи, закупки – только самые необходимые.
Форосков собрался за полчаса. Приставленный Битюгом парень – белобрысый, с оспинами на розовом лице – держался вежливо, но настороженно. Механик погрузил в экипаж винтовку и ящик с инструментами, приказал:
– Валяй на Пески, в кабак «Нечаянная радость».
В заведение они зашли вместе. Увидев гостя, Ерусалимский порылся под стойкой и выложил небольшой квадратный сверток.
– Вот, достал.
Петр распаковал сверток и достал пачку тонкой промасленной папиросной бумаги, размером два на два вершка. Потер в пальцах, понюхал и молча протянул целовальнику трешницу. Белобрысый перехватил его руку, забрал купюру и очень внимательно ее рассмотрел. Не нашел ничего подозрительного и только тогда отдал деньги кабатчику.
– Теперь в магазин Лащенова.
Через минуту после их ухода в углу зашевелился крепко пьяный парень с покатыми плечами (это был Лыков). Грузно поднявшись, он подошел к стойке и приказал хрипло:
– Косушку давай!
Ерусалимский ловко вылил ковшик с водкой в оловянный стакан. Парень долго выбирал из ладони медяки, один уронил и, бранясь, стал ползать по полу в поисках монеты. При этом незаметно сунул в сапог туго свернутый бумажный шарик, только что перед этим выброшенный Форосковым. Поднялся, опрокинул в себя стакан, кивнул молча неведомо кому и шагнул к выходу. У двери парня мотнуло, он ударился об косяк, опять ругнулся и под общий хохот вышел наконец вон.
– Смотрите, дураки, – обратился Ерусалимский назидательно к публике, – будете вот так-то лопать – и башку расшибете!
Через два часа Лыков расшифровал второй рапорт Фороскова и пошел к начальнику отделения. Прочитав текст, Благово вызвал Титуса, и они втроем отправились к полицмейстеру.
Николай Густавович Каргер очень не любил принимать рискованных решений. Его можно было понять: сорок лет беспорочной службы, скоро на покой… Но сыщики были настойчивы.
– Смотрите, ваше превосходительство, что предлагает Форосков, – Алексей разложил листы рапорта на столе полицмейстера. – Под предлогом того, что выстрел будет только один, он навязывает бандитам использовать разрывную пулю. Звучит страшно, но на самом деле все не так. Легкая пуля Минье состоит из медной оболочки, облитой свинцом, и внутреннего стального стержня. Стержень Петр извлечет, а взамен заложит туда разрывную смесь. При соотношении антимония и бертолетовой соли один к одному пуля лопнет даже от попадания в лист газеты. В нашем случае она попадет в стекло, за которым сидит заранее предупрежденный охранник. Изнутри мы оклеим стекло бычьим пузырем. Пуля ударяется, взрывается, и пузырь не дает осколкам стекла разлететься и поранить караульного. Внутрь проходят только осколки самой пули, точнее, ее облегченной оболочки. Стрелок, естественно, станет целить не в голову охраннику, а в грудь – так меньше риск промахнуться. Вот… На охраннике будут: сначала толстая шинель, затем мой броневой панцирь, и под ним – войлочный поджилетник. Такая защита выдержит не только мелкие медно-свинцовые осколки, но и полноценную пулю!
– И ты берешься объяснить часовому, что его жизни ничего не угрожает? Он ведь должен добровольно встать под выстрел.
– Боевому человеку объясню. И я такого уже нашел. Одним из четверых сторожей служит Кузьма Лошаков. В соседнем со мной полку воевал, опытный. Если понадобится, я сам залезу в панцирь. Кузьма в меня выстрелит, убедится, что безопасно, и согласится.
Каргер фыркнул:
– Экой молодец! Ты – на тот свет, я в отставку без пенсии. Славно придумал! Что-то вы, сыскные, совсем у меня распоясались. То женщин травите ядовитыми грибами, теперь вот сами заместо мишеней в тире… Распустил я вас.
– Николай Густавович, – вмешался Благово, – вы же старый охотник. Форосков уменьшит пороховой заряд на треть. Самое страшное, что угрожает охраннику, это легкая контузия. Ну, может, еще понос прошибет…
– Это если ему попадут в сердце. А ну как в голову?
– Дирекция завода объявила крупную премию. Человек встанет под пулю сознательно; если, не дай бог, случится несчастье, его семья окажется обеспечена.
– Нет ли другого способа? Чтобы в людей не палить…
– Если мы их в башню не заманим, вот тогда может пролиться много крови. В банде более десятка уголовных, все отчаянные. Уж лучше так.
– Хорошо. Операцию разрешаю.
Оставшиеся четыре дня до налета Форосков прожил в двухэтажном доме Битюга в Мышьяковке. Выселок Сормова, эта дрянная деревенька, была полностью во власти банды Иванова. Около дюжины варнаков поселились в четырех халупах возле своего маза[64]. Один из них даже числился сельским стражником и разгуливал по улицам с полицейской бляхой!
Петра поразила дисциплина в банде. Все приказания Битюга выполнялись беспрекословно. Он запретил пить перед налетом – и матерые громилы перешли на квас. В выселке отряд Иванова квартировал открыто, держался властно и делал, что хотел. Однако местное население, само полууголовное, относилось к этому, как говорится, со всей душой.
На второй день Форосков познакомился с кассиром. Маленький лысый человечек, с постоянно шмыгающим носом и ватными шариками в ушах, нарисовал внешний вид всех дверных запоров. Первая дверь – с улицы в сени – открывалась рычагом изнутри и была обшита железной полосой. Ее можно было выбить хорошим ударом кувалды. Вторая дверь, из сеней в саму башню, являлась более серьезной преградой. Блиндированная и оборудованная бойницей, она запиралась на два внутренних засова. Требовалось сначала рассверлить железный косяк, а затем выбить языки засовов из пазов. Порывшись в своих инструментах, Форосков сказал Максиму:
– Прорвемся.
Затем пришел стрелок со звучной фамилией Дешевов. Судя по синему в прожилках носу, охотился он в основном на выпивку. Вскоре выяснилось, что парень еще и хвастун. Когда он рассказал, как с двухсот саженей завалил бегущего лося, Петр погрустнел и прямо заявил мазу:
– Подведет. Или пьяный явится, или промажет.
Но Иванов уперся:
– Я за него отвечаю. Когда надо, он будет в ажуре; проверенный человек.
Пришлось Фороскову учить Дешевова стрелять из своей винтовки. Извели две дюжины зарядов, паля по пустым бутылкам, поставленным на пятидесяти саженях. Последние десять раз охотник не дал ни одного промаха и здорово загордился, Битюг тоже был доволен.
– Подведет. Или пьяный явится, или промажет.
Но Иванов уперся:
– Я за него отвечаю. Когда надо, он будет в ажуре; проверенный человек.
Пришлось Фороскову учить Дешевова стрелять из своей винтовки. Извели две дюжины зарядов, паля по пустым бутылкам, поставленным на пятидесяти саженях. Последние десять раз охотник не дал ни одного промаха и здорово загордился, Битюг тоже был доволен.
Последней прошла рекогносцировка местности. Петр, Максим и стрелок будто невзначай прошли из котельного цеха мимо бывшего каретного сарая. Мельком взглянули на башню: солидное сооружение! Наверху, видимый в окне по пояс, сидел усач с ружьем и внимательно наблюдал за всем вокруг. Но огневая позиция была удачной: если проникнуть в сарай с другого конца и целиться в сторожа из-под ставня, наверняка останешься незамеченным.
На этом подготовка завершилась, осталось только ждать.
Утром в день налета Максим разбудил Фороскова и сказал только одно слово:
– Привезли!
После этого все начали собираться. Двое утюгов должны были остаться у пролеток; в саму башню, кроме механика и маза, идут еще пятеро. Бандиты оделись неброско, в мешковатые поддевки, скрывающие спрятанное на теле оружие. Форосков прихватил с собой ящик с инструментами и полупудовую кувалду, отдельно положил в коляску завернутую в кошму винтовку.
Три пролетки с седоками стояли на улице, не хватало только стрелка. Тот опаздывал уже на десять минут. Битюг нервничал, поглядывая на часы, и вполголоса ругался. Наконец Дешевов появился в конце порядка. Даже отсюда было видно, как его мотает от забора к забору…
Иванов посмотрел на Фороскова, тот ответил ему понимающим взглядом.
– Сколько возьмешь?
– Плюсом десять тысяч. Тебе наука – слушай умных людей!
– В первый раз по человеку стрелять будешь?
– Не твое дело! Не бойся – попаду.
Пролетки тронулись с места. Поравнявшись с незадачливым охотником, Битюг велел одному из бандитов остаться и убрать пьяного с улицы. При этом сказал:
– Чтобы я его больше не видел. Никогда.
В завод въехали поодиночке. Сторожа на воротах не обратили на них внимания и вообще вели себя лениво. Пролетки собрались за каретным сараем. Там их уже ожидал кассир с портфелью в руках.
Форосков расчехлил винтовку, зарядил ее и осторожно проник в сарай. Битюг не отставал от него ни на шаг и внимательно следил за манипуляциями механика. Подобравшись к окну, тот выглянул из-под ставня. Охранник отчетливо виднелся в окне: он спокойно курил, держа ружье у плеча.
– Я готов, – шепотом доложил Петр мазу.
– Кассир, пошел!
Форосков положил ствол на подоконник и тщательно прицелился. Человек в окне увидел выходящего из-за угла кассира и махнул ему рукой. Тут раздался выстрел, в стекле напротив сердца охранника что-то взорвалось, и образовалась дыра размером с кулак. Самого же сторожа как ветром сдуло…
– Бегом, бегом! – рявкнул Максим, и семь человек бросились к башне. Кассир же, сделав свое дело, засеменил в дирекцию.
Подскочив к сеням, бандиты обступили их и закрыли собой Фороскова от посторонних глаз. Тот быстро и ловко высверлил в деревянном косяке дыру, вставил туда закаленный пробойник и сильно ударил по нему кувалдой. Дверь сразу распахнулась. Налетчики мигом набились в сени, закрылись изнутри и перевели дух.
В маленьком помещении было тесно и темно. Битюг находился сразу за Форосковым, Вешкурцов замыкал колонну. Все стояли молча и внимательно прислушивались. Если сторож еще в состоянии сопротивляться, он перебьет сейчас через бойницу половину отряда… Но из-за блиндированной двери не доносилось ни звука, и Форосков снова взялся за дрель.
Сверлить отверстие в железном косяке пришлось намного дольше. За это время по двору проехала телега, двое рабочих протащили обечайку. Никто не обратил внимания на дыру в стекле и отсутствие часового в окне, все оставалось спокойно.
Наконец Петр отложил дрель, вставил пробойник и взялся за кувалду. Оглянулся через плечо:
– Дайте место.
Остальные отступили к задней двери. Форосков занес кувалду над головой. Тут вдруг дверь в башню приоткрылась, чья-то рука схватила механика за грудки и одним рывком вдернула внутрь. Лязгнул засов, и снова стало тихо…
Все опешили. Первым опомнился Битюг. Он подскочил к двери и выкрикнул в бойницу грубую матерную брань. Немедленно оттуда высунулся длинный ствол «ремингтона» и уткнулся ему прямо в лоб. Щелкнул взводимый курок, и спокойный голос скомандовал:
– Брось шпалер!
Иванов тут же положил револьвер на землю. Вешкурцов, прикрываясь другими бандитами, бесшумно выскользнул на улицу. Там его поджидал плечистый парень в тужурке механика. Он дружелюбно улыбнулся Аггею Титычу и сказал:
– Здравствуйте, любезный. Не желаете ли узнать, что у меня на голицах написано?
И приложился на совесть. Словно взрывная волна ворвалась в тесные сени; сразу двое или трое налетчиков, сбивая друг друга, полетели на пол. Через минуту всех их, уже скованных наручниками, рассаживали в полицейские пролетки. Битюга сразу же отделили от остальных и повезли в секретную камеру полицейского управления, на допрос к Благово.
Отдав последние распоряжения, Лыков стукнул в блиндированную дверь. Она вскорости открылась. Титус, Форосков и сторож Лошаков сидели наверху у простреленного окна и беззаботно распивали осьмуху водки. Лошаков был немного контужен осколками разрывной пули, но веселился больше всех. И понятно почему! Удивительный план Фороскова полностью удался. Панцирь с поджилетником погасили осколки пули, бычий пузырь уловил битое стекло. Теперь страх выходил из человека, выдержавшего ружейный выстрел, в форме бурной радости.
– Ну, ты молодец, Кузьма Иваныч! – Алексей уважительно похлопал охранника по плечу.
– Да, славно жить на белом свете, – ответил Лошаков. Подрагивающей рукой он налил себе новую порцию и обратился к Петру: – Мил человек! давай еще махнем! За твою меткость!
Только через час, изрядно захмелевшие, сыщики вышли из башни; пьяного сторожа отвезли домой.
По Сормову до вечера сновали полицейские пролетки, шли обыски и аресты. Внезапная облава выявила множество беспаспортных, несколько беглых в розыске, тайные притоны с ворованными вещами. Урядник Едренов сел в соседнюю камеру с людьми Битюга. Балахнинский исправник распоряжением губернатора был отставлен от должности без прошения и отдан под суд. На его место назначили приятеля Благово, еврея из выкрестов, Гуревича – человека жесткого и деятельного[65]. В селе был создан полицейско-жандармский пункт с усиленными штатами, руководимый отдельным приставом. Ерусалимский срочно и тайно переехал в Нижний Новгород со всем семейством.
Через три месяца был объявлен приговор. За убийство купца Телятникова с приказчиком и приуготовление вооруженного ограбления заводской кассы Иванов получил четырнадцать лет каторжных работ. Спустя час после оглашения в пивную на Почтовом съезде зашел невзрачный паренек. Спросил «ермолаева» и баранок. Когда Ерусалимский поставил перед ним кружку с пивом, посетитель неожиданно схватил кабатчика за единственную руку и сильно дернул на себя. Тот не удержался на ногах, шлепнулся грудью об стойку и мгновенно получил удар ножом сверху под левую лопатку. Затем убийца вынул клинок, вытер его об одежду жертвы и быстро вышел. Никто из посетителей пивной не решился его преследовать. Личность преступника осталась не выясненной, преступление никогда не было раскрыто. Видимо, Битюг и из острога продолжал руководить своей бандой.
Так кровью началась и кровью закончилась история о происшествии в Окском батальоне.
Примечания
63 Большая – тысяча (жарг.).
64 Маз – главарь шайки (жарг.).
65 В 1884 г., когда в Кунавино случился страшный, с многочисленными человеческими жертвами, еврейский погром, А.З. Гуревич энергичными мерами предотвратил его распространение на Сормово и Балахну.
