Входит ко мне вчера Ирка из седьмого подъезда. Медсестра наша, из поликлиники. Знаете, есть такие женщины - тихие, незаметные, как серая моль. Всю жизнь в одном и том же плаще ходит, сумка сто лет не меняна. И волосы… мышиный хвостик, седина пробивается. Смотрит на меня из зеркала затравленно и говорит:
- Ксюш, режь. Всё режь. Под корень.
Я аж ножницы опустила. У нее отродясь длиннее каре ничего не было. А тут - «под корень». Это значит, всё, финиш. Кто-то умер. Или внутри, или снаружи.
- Ир, ты чего? - спрашиваю осторожно, прядку седую на палец наматываю. - Мужика встретила?
Она усмехнулась так, что у меня мороз по коже.
- Хуже, Ксюш. Подругу проводила.
И полилось. Я только успевала волосы состригать, а она - свою жизнь с плеч стряхивать.
Два месяца назад приехала к ней Света. Подруга детства, «не разлей вода». Ну, знаете эти сказки. Света - яркая, громкая, вся в побрякушках с «Вайлдберриз». Ввалилась с одним чемоданом на колесиках и воплем: «Ирка, спасай! Козел мой меня выгнал! К молодой ушел! Пусти на недельку, а?»
Ирка, добрая душа, пустила. У нее однушка-хрущевка, сама только три года как в ипотеку влезла, до этого по съемным углам мыкалась. Каждая чашка, каждая занавеска потом и кровью заработаны. Место святое.
- Понимаешь, Ксюш, я же ее знаю с первого класса. Как не пустить?
Неделька превратилась в две. Потом в месяц. Светин чемоданчик как-то незаметно распаковался и занял половину Иркиного шкафа. Потом всю антресоль. Потом на балконе появились ее коробки с барахлом.
- Она утром спала до одиннадцати, - рассказывает Ирка, а у самой руки на коленях дрожат. - А я в шесть встаю, на смену в поликлинику. На цыпочках по квартире хожу, чтобы ее величество не разбудить. Кофе себе заварю в кружке, бутерброд съем и бегу.
- А она что?
- А она просыпалась и первым делом мне писала: «Ирусь, что-то есть в холодильнике? А то я такая голодная».
Ирка молчит, смотрит в одну точку в зеркале. Я чикаю ножницами у виска.
- Сначала я покупала продукты на двоих. Ну, думаю, ладно, человеку тяжело. А потом смотрю - денег в кошельке не хватает. Зарплата у меня - сама знаешь, не разгуляешься. Десятка до аванса, а в холодильнике шаром покати.
- Куда девались-то?
- А Света… Она же у меня пароль от телефона знала. Я ее просила как-то продукты заказать, ну, по-свойски. Вот она и заказывала. Только не гречку с курицей, а роллы, пиццу… Себе. Пока я на работе сутками в процедурке торчала.
Я оксид «девятку» с краской мешаю. Запах резкий, аж в носу щиплет. А у меня в голове не укладывается. Это ж какой тварью надо быть?
- А ты ей сказать не могла?
- Пыталась. Говорю: «Свет, у меня с деньгами напряг». А она смотрит на меня своими глазами честными и отвечает: «Ирусь, ну что ты как неродная? Я же отдам! Вот устроюсь на работу - всё до копеечки верну. Ты же моя единственная опора!»
Ирка вздыхает. А я вижу, как у нее желваки на скулах ходят.
- Апофеоз, Ксюш, случился на прошлой неделе. У меня мать слегла, в области. Я ей наготовила контейнеров с едой на три дня, бульончиков, котлет паровых. Собрала сумку, десять тысяч последних из заначки вынула. Говорю Свете: «Свет, я к маме на пару дней. Ты уж тут присмотри, за цветами полей».
Она кивнула, в телефон уткнувшись. «Конечно, Ирусь, не волнуйся, поезжай».
Ирка вернулась через два дня. Измотанная, серая. Открывает холодильник, а он пустой.
- Вообще, - говорит Ирка и голос у нее срывается. - Ни одного контейнера. Ни супа, ни котлет. Тарелки грязные в раковине.
- А Света?
- А Света сидит на кухне с каким-то мужиком. Шампанское пьют. Увидела меня и говорит: «О, Ируська, вернулась! А мы тут посидели скромненько. Познакомься, это Игорь. Мы твоими котлетками закусывали, вкусные, но суховаты».
Тут даже я, тертый калач, чуть кисточку не уронила.
- Что ты сделала?
- Ничего. Я молча развернулась и ушла в комнату. Легла на диван и до утра смотрела на трещину в потолке. А они там хихикали. А утром она зашла ко мне, села на краешек кровати и говорит: «Ир, ты не злись. Мужика же кормить надо. Ты же понимаешь, личную жизнь устраивать надо. Дай мне тысяч пять, у меня свидание сегодня, платье хочу купить».
Я наношу краску на корни. Холодная, вязкая масса. Как грязь.
- И ты дала?
- Нет, - Ирка впервые за весь рассказ поднимает на меня глаза. И в них уже не страх, а сталь. - Я сказала: «Света, у меня нет денег».
И тут, говорит, началось. Света изменилась в лице. Вся ее сладость, вся эта «Ирусечка» слетела, как дешевая позолота.
- Она мне сказала: «Как это нет? Ты же вчера от матери приехала, у тебя должны быть!»
- Она знала про твою заначку?
- Видимо. Я же при ней деньги доставала.
Ирка замолчала. Я ее под фольгу упаковала, посадила под сушуар. Сидит, как космонавт в шлеме, только губы белые. Через двадцать минут смываю краску. Цвет получился хороший, пепельный блонд. Холодный, как ее голос.
- Вчера был последний день, Ксюша. Я пришла с работы, она сидит на моей кухне, в моем халате, и по телефону щебечет: «Да нет, квартира не моя, подруги. Она тетка одинокая, простая, ей много не надо. Я тут пока живу, осматриваюсь. Может, и совсем останусь. Ипотеку-то на двоих платить легче будет».
Ирка выключила сушуар. Встала.
- И я поняла, что это всё. Конец. Я подошла к ней и тихо сказала: «У тебя два часа, чтобы собрать свои вещи».
- А она?
- Она сначала не поверила. Засмеялась. «Ир, ты чего? Переработала?» А потом увидела мое лицо. И знаешь, что она мне сказала, Ксюш? Самое страшное, что я слышала в жизни.
Ирка смотрит на свое отражение. На новую, короткую стрижку. На чужое, решительное лицо.
- Она встала, оглядела мою квартирку, за которую я двадцать восемь лет спину в поликлинике гнула, и прошипела: «Да кому ты нужна в свои пятьдесят? Одинокая, бездетная. Всю жизнь на чужие болячки смотрела, так и сдохнешь одна в этой бетонной коробке. А я еще свое счастье найду. А ты так и будешь всю жизнь бояться, что кран протечет, а позвать некого».
Я взяла филировочные ножницы. Прошлась по кончикам, убирая последние неровности.
- Я не ответила, - говорит Ирка уже спокойно. - Я просто взяла черные мусорные мешки. Самые большие. И начала швырять в них ее шмотки, ее кремы, ее вонючие духи. Она орала, что я неблагодарная тварь, что она на меня лучшие месяцы своей жизни потратила. А я молча собирала. Выставила четыре мешка за дверь и протянула ей ее куртку.
Закончила укладку. Волосок к волоску. Строго, стильно. Лицо открылось, глаза стали больше. Из забитой моли появилась женщина. Уставшая, но не сломленная.
Она встала с кресла. Провела рукой по коротким волосам на затылке.
- Спасибо, Ксюш.
- Не за что, Ир. Тебе идет.
Она ушла. С прямой спиной. Оставив на полу кучу длинных, тусклых седых волос. А я долго смотрела на этот мусор, который нужно было подмести. И думала, что иногда генеральная уборка в жизни важнее, чем в квартире.
А вам приходилось вот так, скальпелем, вырезать из жизни человека, который врос под кожу?
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами была Ксюша!