У деда была одна шутка. Одна на всю жизнь. Он прятал чужие вещи.
Приходишь к нему в гости, снимаешь ботинки. Собираешься уходить, а одного ботинка нет. Дед сидит в кресле, читает газету. Лицо как у человека, который вообще не при чём. Ботинок потом находится в духовке. Или в цветочном горшке. Или за телевизором, в щели, куда нормальный человек не полезет. Дед хохочет, гости ругаются и дуются. Семейная классика.
Он и бабушку так доводил. Бабушка Нина могла десять минут искать свои очки, а потом обнаружить их в хлебнице. «Петя, — говорила она тем голосом, каким говорят директора школы с непоседливыми старшеклассниками. — Петя, я тебя в последний раз предупреждаю». Таких последних разов за сорок лет набралось тысячи три.
Однажды папин паспорт нашли в морозилке, между пачками пельменей. Паспорт инеем покрылся. Дед хохотал так, что закашлялся, а папа стоял с этим ледяным паспортом и не знал — ругаться или тоже смеяться.
Дед — Пётр Ильич, тысяча девятьсот тридцать восьмого года рождения, инженер. Серьёзный человек. Но, эти шутки были его визитной карточкой.
Последние два года дед не шутил. Деменция. Сначала путал слова, потом замолчал совсем. Лежал, смотрел в потолок. Я приезжала каждую субботу, сидела рядом, рассказывала ему что-нибудь. Он не отвечал. Но иногда, когда я вставала уходить, его пальцы еле заметно сжимались на моей руке. Может, рефлекс. Может, нет.
В августе двадцать третьего деда не стало.
На третий день поминки. Дедова квартира в Перово. Народу набилось человек двадцать: родня, соседи, сослуживцы в нафталиновых пиджаках. Бабушкин сервиз, рюмки, кутья, блины. Всё как у людей.
Тётя Зина приехала утром из Самары. На входе переобулась, уличные носки сняла, положила в ботинки, достала чистые. Тётя Зина — педант. У неё всё по полочкам, по пакетикам. Носки для дома и для улицы — это система.
Когда начали расходиться, тётя свои носки найти не смогла. Ботинки у двери, ровно, носок к носку. Носков внутри нет.
— Ребята, — сказала тётя Зина. — У меня носки пропали.
Сначала подумали, что шутит. Дань деду отдаёт. Потом поняли: тётя Зина не шутит. У тёти Зины нет этой функции.
Искали всей квартирой. Прихожая, кухня, комната, балкон.
Нашёл дядя Коля. Зашёл в спальню деда — в комнату, куда в тот день никто не заходил, дверь была прикрыта — и зачем-то открыл шкаф. Старый, полированный, с медными ручками. На верхней полке — серая картонная коробка, перетянутая резинкой. В ней дед хранил медали, грамоты, партбилет.
Носки лежали в коробке. Поверх медалей. Аккуратно сложенные.
Дядя Коля вынес коробку в большую комнату. Двадцать человек смотрели на бежевые носки, лежащие на дедовских орденах.
Тётя Зина посмотрела на фотографию деда, чёрно-белую, шестидесятых годов, где он молодой, в костюме, с тем самым каменным лицом, и сказала:
— Пётр. Ну ты и на том свете не угомонишься.
Все засмеялись. Тепло, как смеются, вспоминая живого. Мама прикрыла рот ладонью, папа крякнул, дядя Коля утёр глаз.
А потом замолчали.
Кто положил носки в коробку? Двадцать человек были в квартире. Все на кухне или в большой комнате. Никто не видел, чтобы кто-то заходил в спальню. Шкаф стоит в углу, коробка на верхней полке, до неё надо тянуться. Тётя Зина ростом метр пятьдесят восемь. И зачем? Зачем кому-то брать чужие носки и класть в коробку с медалями?
Мама сказала вечером:
— Это он. Попрощался с нами.
Папа промолчал. Он в такое не верит. Но я видела, как он посмотрел на шкаф — долгую секунду — и отвернулся.
С тех пор прошло полтора года. Квартиру продали, мебель разобрали. Мне достались несколько личных вещей и одна медаль — «Ветеран труда», в бархатной коробочке. Стоит на полке рядом с семейными фотографиями.
Я бы сказала, что на этом всё. Но нет.
С тех пор в семье пропадают вещи. У мамы ложка для обуви, нашлась в шкафу с бельём. У папы отвёртка, обнаружилась в холодильнике, на полке с сыром. У дяди Коли пульт от телевизора, лежал в сапоге жены.
И каждый раз одна и та же мысль, у всех, даже у папы:
«Это Пётр Ильич».
У меня тоже было. В в июле пропали ключи от машины. Искала двадцать минут. Нашла в кармане шубы.
Когда я теряю что-нибудь мелкое, глупое, — я не злюсь. Иду искать и говорю вслух, в пустую квартиру:
— Дед, хватит. Верни, пожалуйста.
И нахожу. В каком-нибудь неожиданном месте.
