Мне 57 лет. Двое взрослых детей, внучка Соня, которой три года, и пёс Кефир, которому семь. Я вдова уже шесть лет. Жили с Колей нормально — не идеально, но по-настоящему. Когда его не стало, я просто переключила себя на режим «функционировать» и как-то дотянула до сегодняшнего дня.
И вот в феврале на курсах акварели — да, я записалась на курсы акварели, потому что надо же чем-то заниматься — появился Виктор.
Ему 61. Вдовец. Пришёл, потому что жена всю жизнь хотела научиться рисовать, а он не успел записать её. Вот и пришёл сам — за неё, говорит. Я, когда он это рассказал, чуть кисточку не уронила.
Мы сели рядом случайно. Потом снова случайно. Потом уже не случайно, но делали вид, что случайно.
Он смешной. Рисует хуже меня, хотя я тоже рисую так себе. Всегда приносит термос с кофе и предлагает всем. Один раз принёс пирог — сам испёк, с яблоками. Я съела два куска и сделала вид, что просто голодная была.
А потом он написал мне в мессенджер. Просто спросил, иду ли я в следующую субботу на занятие.
Я смотрела на этот вопрос минут двадцать.
Потом позвонила дочери. Говорю:
— Тань, тут такая история...
Рассказала. Она помолчала и спрашивает:
— Мам, ты что, влюбилась?
— Да нет, ну что ты, — говорю. — Просто странно как-то.
— Мам.
— Ну не знаю я.
Она засмеялась. Хорошо засмеялась, без издёвки. Говорит: «Мам, ну и что? Ответь ему». Я говорю: «Неловко как-то». Она говорит: «Это не неловко. Это нормально».
Но я ей не верила. Мне казалось, что в 57 лет — это уже как-то... не по возрасту. Что есть какая-то граница, после которой надо сидеть тихо, радоваться внучке и не выдумывать.
Я даже маме своей позвонила — ей 81, она бодрая, всё понимает. Рассказала. Она говорит:
— И что ты от меня хочешь услышать?
— Не знаю. Что это глупость, наверное.
— Это не глупость, — говорит мама. — Это жизнь. Глупость — думать, что она заканчивается в каком-то возрасте.
Я положила трубку и минут десять сидела просто так.
Потом написала Виктору, что да, иду в субботу.
После занятия он предложил зайти в кафе. Мы проспросидели там три часа. Говорили про детей, про то каково это — жить после потери, про то как странно устроена жизнь, что вот ты думаешь — ну всё, финальная глава, а она вдруг берёт и продолжается.
Домой я шла пешком, хотя можно было взять такси. Просто хотелось идти.
И вот тут началось самое интересное — внутри меня.
Потому что где-то на середине дороги я вдруг почувствовала что-то похожее на стыд. Как будто я делаю что-то неприличное. Как будто мне надо было сидеть дома с пледом и сериалом, а не ходить по вечернему городу с глупой улыбкой.
Я остановилась прямо на тротуаре.
И подумала: а почему, собственно?
Почему в тридцать это называется «она живёт», а в пятьдесят семь — «она с жиру бесится» или «ну куда ей»? Кто вообще придумал этот срок годности? Я что, должна была сдать себя на склад в каком-то конкретном году?
Коля умер. Это правда. Это больно и это навсегда.
Но я — не умерла.
И вот это «я не умерла» — оно что, не считается?
Мы с Виктором сейчас встречаемся раз в неделю после курсов. Иногда пишем. Ничего такого — просто разговариваем. Но я знаю, что мне хорошо рядом с ним. Легко. Как будто можно выдохнуть.
Не знаю, куда это всё пойдёт. Может, никуда. Может, мы так и останемся двумя людьми, которые пьют кофе из его термоса и плохо рисуют акварелью.
Но я больше не чувствую стыда. Почти.
Я просто думаю: если жизнь снова машет рукой — может, не надо делать вид, что не видишь.
А вы бы ответили на такой вопрос в мессенджере — или постеснялись? Напишите, правда интересно. Таких историй у меня ещё много — заходите.