Не то чтобы до этого жили хорошо — просто не понимал ещё. В садике все одинаковые, в каше одинаково плавают макаронные звёздочки, и горе одно на всех: тихий час.
А тут пошёл в школу, и как-то резко всё стало видно.
У Серёжки Малинина были кроссовки «Рибок». Настоящие, не рыночные. Белые, с тремя полосками. Я смотрел на них на физкультуре и чувствовал что-то, чему тогда не знал названия. Сейчас знаю — это была зависть, перемешанная со стыдом за собственные кеды из «Детского мира», которые промокали при первом же дожде.
Папа тогда работал на заводе. Формально работал — ходил туда каждый день, возвращался усталый, с масляными пятнами на руках. Только зарплату не платили месяцами. Вообще. Совсем. Мама объясняла мне это как-то обтекаемо, по-детски:
— Папе задержали немного, скоро дадут.
«Скоро» растянулось на два года.
Помню зиму девяносто четвёртого. Или пятого — не помню точно, они все слились в одну длинную холодную зиму. Батареи в нашей хрущёвке грели через раз. Мама укладывала меня спать в свитере. Папины валенки стояли у двери — огромные, серые, с заплаткой на левом боку. Иногда я их примерял тайком. Проваливался в них по колено и ходил, шаркая, по коридору. Почему-то это казалось мне очень смешным.
Мы ели гречку. Много гречки. Гречку с маслом, гречку с молоком, гречку просто так. Иногда — картошку. По праздникам мама жарила котлеты, и запах стоял такой, что я не мог дождаться, пока она позовёт к столу, и крутился рядом, мешал, и она шутливо гнала меня полотенцем.
Это была бедность. Но я тогда не страдал — мне было восемь лет, и котлеты пахли котлетами.
Во дворе у нас жил Колян. Лет тридцати пяти, с синими наколками на пальцах, в треньках и кожаной куртке в любую погоду. Он сидел на лавке, семечки щёлкал, со всеми здоровался. Мама говорила: «С Коляном не разговаривай». Я кивал и при первой возможности подходил к нему — он знал все дворовые истории и умел свистеть двумя пальцами. Это казалось мне важнее маминых запретов.
Однажды зимой Колян принёс нам мешок картошки. Просто поставил у двери, позвонил и ушёл. Мама долго стояла в коридоре, смотрела на этот мешок и молчала. Потом сказала тихо, сама себе:
— Вот же человек.
Я запомнил это навсегда. Что человек с синими наколками и сомнительной биографией принёс нам картошку в голодную зиму — просто так, не ожидая ничего.
Школа была отдельным миром. Учительница по математике, Нина Васильевна, была страшной в своей советской непреклонности. Линейкой по столу не лупила — это уже устарело. Но умела так посмотреть поверх очков, что хотелось провалиться сквозь пол прямо с портфелем. Зато она никогда не выделяла детей по одёжке. Никогда. Хорошо решил задачу — молодец. Плохо — переделай. Всё.
Это тоже запомнил.
По телевизору шла «Санта-Барбара». Мама смотрела её с таким лицом, будто там происходит что-то важное. Я не понимал, зачем им всем так много проблем при таких деньгах. У нас проблем было меньше, а денег — ещё меньше. Казалось несправедливым.
Потом папе наконец выдали зарплату. Сразу за несколько месяцев. Он пришёл домой, выложил на стол пачку купюр — не помню каких, тогда всё время менялись деньги — и сказал:
— Ну вот. Живём.
Мама засмеялась. Я не понял почему, но засмеялся тоже.
На следующий день мы поехали на рынок. Купили курицу, мандарины и мне — синюю шапку с помпоном. Я носил её до весны, не снимая. Потом ещё год — дома.
Сейчас мне тридцать семь. Иногда достаю из памяти эти куски — валенки у двери, мешок картошки от Коляна, запах котлет, синюю шапку — и не знаю, как к ним относиться. Это же было тяжело. По-настоящему тяжело. Но вспоминается как-то... тепло. Странно устроена память.
Может, дело в том, что тогда рядом были живые люди. Не в телефонах, не в чатах — живые, настоящие, с руками и голосами. Колян на лавке. Мама у плиты. Папины валенки у порога, которые означали: он дома, всё в порядке.
Не знаю, была ли та жизнь лучше. Точно была другой.
А синюю шапку с помпоном я бы сейчас надел не задумываясь.
А у вас есть такое — вспоминаешь что-то из детства, и одновременно и больно, и тепло? Напишите в комментариях. Подписывайтесь — здесь таких историй ещё много.