Тамара застыла, глядя на тест. Две полоски. Мысли путались, соображать было трудно. Ребенок? Он совершенно не входил в ее планы. Она была одна: развод позади, на руках дочь-школьница и вечная нехватка денег. Своего угла не было — только арендованная однокомнатная квартирка на окраине, без удобств. Она спала на раскладушке, отдав диван дочери.
За жилье уходила львиная доля заработка. Остального едва хватало на пропитание и самое необходимое. На работу она ходила пешком, тратя около часа. Дочь училась в третьем классе, была самостоятельной: сама ходила в школу, разогревала себе обед. Тамаре исполнилось тридцать пять. Она держалась легко, часто улыбалась, у нее были поклонники.
Но предложения руки и сердца не поступало. Кому захочется связываться с разведенной женщиной с ребенком и без жилья? Она смотрела на вещи реалистично и потому выбрала самого подходящего спутника. Ее друг Демид обладал рядом преимуществ:
- ·солидный доход. Они трудились в одной фирме, и коллеги из бухгалтерии просветили ее насчет его положения.
- собственная машина.
- охладевшие отношения с женой, которая его давно не радовала.
- взрослые дети, не требующие внимания, а значит, у Демида было много свободного времени.
Ему было уже за пятьдесят. Разводиться он не планировал, семейный быт его устраивал. О детях они с Тамарой никогда не говорили. Теперь же она, не отрываясь, смотрела на полоски, размышляя лишь об одном — говорить ему или промолчать. Развода не будет, это ясно. Квартира и дача оформлены на супругу. Да и взрослые дети вряд ли что-то допустят.
Одной ей двоих детей не поднять. В теории можно подать на алименты, но Тамара не верила в успех. Если мужчина захочет уклониться, он найдет тысячу способов. Оставался один путь — избавиться, но решиться было невероятно трудно. Разумом она понимала, что иного выхода нет, однако все внутри протестовало против такого шага.
Замуж она когда-то выходила по любви, но детей долго не получалось. Она перепробовала все — лечение, молитвы, психологию. Ездила по святым местам, просила, давала обеты, обещала родить, даже если муж оставит ее. Она набрала вес, муж нашел другую. И вот тогда-то она и забеременела! Он ушел, когда дочери не было и года. Тамара же не горевала, а радовалась дочке как чуду.
Этого ребенка она выстрадала. Дочь была желанной и любимой. А сейчас — нет. Ребенок уже жил у нее внутри, билось крошечное сердце. Но он оказался не к месту, не вовремя. И лишь из-за этого его не станет. Она убедила себя и набрала номер Демида. Он ответил.
- Алло?
- Я беременна.
- Что? Не расслышал.
Вечером он приехал. Тамара молча показала тест. Он с брезгливостью отвел взгляд. - И что ты собираешься делать? Тамара подумала, что вопрос глупый — варианта всего два.
- Хочу, чтобы решение принял ты.
- Я? А я тут при чем? Рожать тебе, тебе и решать.
- Рожать мне, но ребенок твой. Ты тоже можешь решать его судьбу.
- Какое тут решение? Не рожай.
- А если я не хочу?
- Тогда рожай, — спокойно сказал мужчина.
- И что будет, если рожу?
- У тебя будет двое детей. - Он не волновался, ему хотелось поскорее уехать домой. - Послушай, Тома, я ведь тебе ничего не обещал. Менять свою жизнь я не стану. Жениться не буду, но помогу, чем смогу. Без обещаний. Думаю, правильнее от этого избавиться. Деньги дам.
Ночью Тамара не сомкнула глаз. Она думала о завтрашнем дне. Когда она представляла, что этого маленького существа, которое уже все чувствует, не станет, ей становилось жаль и себя, и его. Но тут же в голове возникала мысль: как жить одной с двумя детьми? Невозможно. Она решила выбросить из головы мысли о ребенке и о тех обещаниях, что давала когда-то. Она заснула.
В комнате, залитой светом, стоял юноша. Тамара не могла вспомнить, на кого он похож. Она приблизилась и увидела. Ах, да, Демид. Женщина во сне поморщилась. Парень заметил ее и улыбнулся.
· Ты кто?
· Твой сын.
· Но у меня нет сына.
· Теперь есть.
Зазвенел будильник. Тамара вскочила, быстро собралась, отвела дочь в школу и поехала в клинику. В автобусе ей померещилось, что малышу страшно, он знает, что произойдет. Мысленно она просила прощения. В голове снова возникал образ юноши из сна. Она позвонила Демиду.
- Я передумала. Буду рожать.
- Это твое решение, я его уважаю. Но подумай еще раз.
- Зачем? Я уже все решила.
- Подумай, как ты одна с двумя детьми.
- Почему одна? Ты будешь помогать.
- У меня семья. К тому же я уже немолод, могу заболеть и не смогу поддерживать тебя. Что тогда?
- Я все поняла.
- Позвони, когда все закончится, я заберу тебя. Не дело тебе в транспорте трястись.
Вот заботливый! Только никакой вины не чувствует. Ответственность — рожать или нет, растить или нет — взвалил на нее. Не родился — значит, и не человек. Зачем плодить нищету? В клинике была очередь из таких же женщин.
- Они нас тут за час всех обслужат, к обеду уже никого не останется, — деловито пояснила соседка. — Я уже второй раз здесь.
- Домой отправят?
- До вечера можно остаться. Но лучше дома. Дома и стены лечат. Вы, я смотрю, в первый раз. Ничего, это не страшно. Сейчас быстро все сделают и домой. На каждую не больше десяти минут. Дольше ждем начала. Сейчас медсестра придет, договора принесет, деньги соберет, а там — быстро.
Чтобы исчезла одна маленькая жизнь, хватало десяти минут и некоторой суммы. Действительно, проще и дешевле, чем растить. Ей снова захотелось уйти. Но вместо этого она подписала договор, заплатила и осталась. Она не стала ждать Демида, доехала домой сама. Ее клонило в сон. Не зря деньги отдала, — подумала она, засыпая.
Моральная сторона дела сейчас ее не волновала. Беспокоило лишь собственное состояние; главное, чтобы все прошло без последствий. Пришла дочка. Тамара гладила ее по мягким волосам. Еще около месяца, пока ее беспокоили легкие боли, она вспоминала о том ребенке и жалела его. Сходила в церковь, исповедовалась, причастилась. А потом и вспоминать перестала. Подумаешь, аборт! Житейское дело, с кем не бывает?
Прошло около года. Тамара по-прежнему работала в той же фирме, а Демид иногда заходил в ее отдел по делам. Они общались сухо, по-деловому, будто ничего и не было. Он перевел ей деньги "на восстановление" сразу после клиники, и на этом их личные отношения закончились. Тамара убрала его номер телефона, а когда он звонил со служебного, говорила коротко и сразу передавала трубку коллеге.
Однажды осенью, когда дочь уехала на каникулы к бабушке, Тамара осталась одна в квартире. Она решила разобрать старый шкаф на антресолях, накопивший хлам за годы. Среди коробок с детскими вещами и учебниками она наткнулась на небрежно свернутый в полиэтиленовый пакет теплый плед. Развернув его, она увидела крошечный вязаный жакетик лимонного цвета и пару пинеток.
Эти вещи она купила впопыхах, почти в бреду, в первые дни после того теста, еще до разговора с Демидом. Тогда она спрятала их подальше, зарыв в самый угол, и сознательно забыла. Теперь она сидела на полу, держа в руках эти мягкие, бесполезные ниточки. В горле стоял ком, но слез не было. Была лишь глухая, привычная тяжесть, как от старой, плохо сросшейся кости, которая ноет к непогоде.
Она долго смотрела на желтую пряжу, а потом аккуратно сложила вещи обратно в плед, завернула в пакет и не выбросила в мусорный бак у подъезда, а отнесла в благотворительный контейнер у церкви. "Пусть кому-нибудь пригодится", — сказала она мысленно, но это была неправда. Она просто не могла выбросить это сама.
Следующей весной на работе объявили о сокращении. Тамара попала в список. Увольняли с хорошим выходным пособием, и коллеги говорили, что ей повезло — можно отдохнуть, поискать что-то получше. Она кивала, улыбалась, а внутри чувствовала ледяной ужас. Теперь не только двое детей, которых нет, а одна дочь и она сама повисли на волоске. Аренда, еда, школа. Все ее расчеты, вся ее осторожная, выстраданная устойчивость рухнули за один день.
В свой последний рабочий день она задержалась, чтобы сдать ключ от кабинета. Возвращаясь по длинному коридору, она увидела Демида. Он стоял у окна, разговаривая по телефону, и смеялся чему-то. Увидев ее, кивнул, прикрыл трубку ладонью и сказал: "Удачи, Тома". И снова заговорил, повернувшись спиной. В тот миг ее неожиданно осенило: она пожалела его.
Пожалела этого немолодого, удобно устроившегося человека, чья жизнь была как законсервированный бульон — предсказуемая, безвкусная и безопасная. У него никогда не будет того, что было у нее, — этого дикого, всепоглощающего страха, за которым, как ни парадоксально, шла какая-то другая, настоящая жизнь. Ей вдруг стало его жаль до слез.
Новую работу она нашла через три месяца. Платят меньше, ехать дольше. Жить стало еще сложнее. Но иногда, поздно вечером, закончив счета и проверив уроки у дочери, она выходит на балкон. Смотрит на грязноватое небо окраины, на огни чужих окон, за которыми кипят свои драмы, свои маленькие трагедии и счастья. Она больше не думает о том, что было тогда "не к месту и не ко времени".
Она думает о том, что место это — вот оно. Тесное, неуютное, но единственное. И жизнь — вся, без остатка и без выбора — происходит именно здесь. Она закутывается в старый халат, делает глоток остывшего чая и чувствует не прощение и не покой, а просто усталость. Как после долгой и трудной дороги, когда уже неважно, куда идешь, — важно, что идешь.