первая часть
Но среди этих домов встречались и вполне живые: то новая крыша, то пластиковые окна, ухоженный двор — видно, что люди продолжают жить. Дом в этой деревне достался семье Григорьевых от покойного деда, отца Анны. И почему-то только Михаил по-настоящему прикипел к старой избе, за которой в нескольких шагах высокой зелёной стеной поднимался сосновый бор.
Ему ужасно нравилось приезжать сюда, слушать звенящую тишину, дышать воздухом с терпким запахом хвои и часами сидеть на берегу реки с удочкой. После вчерашнего и всей этой истории с цыганкой, которая — чёрт её разберёт — почти дословно «угадала» его день, Михаилу особенно захотелось забраться подальше от всех и побыть наедине с собой. Поездка в деревню пришлась как нельзя кстати.
Правда, на одиночество его надолго не хватило. Минут через пять после того, как он переступил порог, в сенях раздался грохот чего-то упавшего.
— Мишка, приехал!
В дом ввалился здоровенный, во всех смыслах заросший мужик.
— А я смотрю — свет в окнах, — радостно оскалился он в своей бородатой чаще. — Говорю Томке: пойду-ка гляну, кто там у нас. А это ты!
Перед ним стоял сосед Иван — настоящий, в отличие от городского Михаила, охотник и рыбак, готовый жить в этих местах круглый год.
— Я как раз собрался на утренней зорьке посидеть. Поедешь? Может, повезёт — щучек надёргаем.
— Да я не против, — кивнул Михаил, глянув на часы и охнув: — Ой, рано-то как! И чего тебе, Вань, не спится?
— Да поспишь тут, — хмыкнул сосед. — Я, считай, всю ночь глаз не сомкнул. У меня к часу ночи Герда щениться вздумала. Вот я вокруг неё и скакал, как мартышка, до рассвета. Только вот немного отлежаться успели. Зато пять щенков. Один, правда, задохлик, но, глядишь, оклемается. Короче, давай, собирайся и подходи ко мне, я уже готов, жду.
Через несколько минут Михаил был у соседского крыльца. Огромная белая алабайка Герда, помахивая пушистым хвостом, тревожно тыкалась носом в крошечные пищащие комочки, будто пересчитывая.
— Ты же говорил, пятеро родилось, — кивнул Михаил на щенков. — А тут четыре.
— А, один всё-таки не выжил. Вон он, — Иван махнул в сторону маленького свёртка у своих ног на ступеньке. — Только что дышать перестал.
Михаил одним рывком оказался возле крыльца. Белый малыш с розовым пузиком был ещё тёплым и влажным. Он осторожно перевернул невесомое тельце на спину и начал аккуратно массировать грудную клетку, попеременно сгибая и разгибая задние лапки. Вдруг под пальцами ощутился неровный, слабый, но явный толчок. Михаил тихо подул щенку в мордочку — тот еле слышно фыркнул.
— Сидеть! — грянул Иван.
Мать-алабай, словно почувствовав, что в щенке снова появилась жизнь, подошла вплотную.
— Неужели живой? — шёпотом спросил Иван, нависая над распластавшимся на крыльце Михаилом.
— Живой, — улыбнулся тот, глядя, как крохотный комочек слепо тычется в стороны в поисках тепла. — Живой.
— Ну, Мишка, ну, доктор! — облегчённо выдохнул Иван.
Он бережно принял у Михаила попискивающего малыша и сунул его под бок взволнованной матери.
— Спас щенка! Просто жизнь подарил!
— Слушай, Ваня, — вдруг сказал Михаил, — у тебя больше никакой беременной живности нет?
— Беременной? Нет, — расхохотался Иван. — А тебе зачем?
— Да понимаешь, пообещали мне, что я сегодня три жизни приму. Представляешь? — невпопад брякнул Михаил.
— Ну и шуточки у тебя… — фыркнул Иван и тут же спохватился: — О, гляди, светает. Мы с твоей терапией весь клёв проспим. Поехали уже.
— Ничего себе дорогу размыло, — проворчал Миша, подпрыгивая в стареньком УАЗике и едва не задевая головой потолок.
— Ага, — кивнул Иван. — Тут такие дожди всю неделю полоскали — не удивляйся.
Со стороны города, откуда ты вчера приехал, дорогу ещё как-то можно проехать, — пояснил Иван, — а вот от райцентра никто не прорвётся, грязи по пояс.
Рыбалка, несмотря на идеальное, казалось бы, время, не задалась. Через пару часов Иван помрачнел и начал собираться обратно.
— Эх, ерунда, а не ловля. Только комаров кормить, — раздражённо бросил он, прихлопнув одного у себя на щеке. — Поехали назад.
Едва они подъехали к дому, как им навстречу метнулась невысокая мужская фигура.
— Петрович носится, как угорелый… Значит, что-то случилось, — напряжённо сказал Иван.
В отличие от них, приезжавших сюда отдохнуть и порыбачить, Петрович жил в деревне постоянно. Он был местным пастухом, самогонщиком, трактористом, пасечником и ещё бог знает кем. Даже почту по окрестным захолустным деревенькам, состоявшим из нескольких домов с одинокими старухами, развозил верхом.
— Так ведь я не почтальон, бери выше, я курьер этих… как их там… маркетплейсов! — любил смеяться Петрович. — А вы что думали, мои бабки хуже других? Всемирную паутину освоили, заказы в интернет-магазинах делают. А я из‑за их посылок туда-сюда мотаюсь зимой и летом — вожу им всякое барахло.
Петрович был одиноким мужиком; раньше с ним жила дочь, недавно вышедшая замуж, но сейчас гостившая у отца.
— Вот тоже горюшко моё, — ворчал он в прошлый приезд Михаила. — На сносях уже, пузо — вагон, самой из‑за него себя не видно, а она всё скачет туда-сюда, неугомонная.
И вот теперь этот самый Петрович чуть не кинулся под колёса их УАЗика.
— Иван! Михаил с тобой, говорят? — раздался его истошный крик. — Миша, ты же врач, помоги! Моя Наташка умирает. Рожать начала, похоже. Скорая из райцентра выехала, да в грязи застряла. Сказали — через час, не раньше. А она не выдержит, не дотянет, помрёт!
Не успев ничего толком обдумать, Михаил выскочил из машины и бросился к своей. На заднем сиденье всегда лежала маленькая сумка с необходимыми лекарствами и инструментами для неотложной помощи. Так, как был — в высоких болотных сапогах, путаясь в них и тяжело переставляя ноги, — он помчался следом за Петровичем.
«Неправильное предлежание, обвитие пуповиной… Кошмар! А если выпадение пуповины? Гипоксия плода? Мамочка дорогая, что делать?» — страшные термины из курса акушерства метались в голове, как стая обезумевших воробьёв.
Молодая женщина лежала с закрытыми глазами, дышала тяжело и прерывисто. Первое, что бросилось Михаилу в глаза, когда он вошёл в комнату, был живот — огромный, пугающий.
«Чёртова цыганка. Вот оно, её пророчество. Самая страшная часть — для меня», — почти без удивления и неожиданно спокойно подумал он.
Роды явно уже шли вовсю, а «скорая» с акушером всё не появлялась.
Как он принял ребёнка, как перевязал пуповину и как вложил крошечного, но, к счастью, громко возмущённо пищащего мальчишку в руки насмерть перепуганного деда — Михаил потом так и не смог в деталях вспомнить. Малыш был ненамного больше недавно спасённого алабайчика.
«Ну вот, вторая жизнь есть. Слава богу, всё закончилось», — устало мелькнуло у него в голове.
Он посмотрел на женщину, которая теперь, похоже, была без сознания, и искренне ей позавидовал: «Вот бы тоже сейчас грохнуться рядом в спасительный обморок и прийти в себя уже тогда, когда здесь будут врачи из районной больницы».
— Господи… Такой крошечный ребёнок — и такой огромный живот, — пробормотал Михаил. — Хотя странно… Живот-то почти и не опал.
Живот почти не стал меньше. А ведь должен был. Что же это такое?
Михаил, только было расслабившийся, резко вскочил и подошёл к кровати.
— Сколько детей она ждала? — быстро спросил он Петровича, осторожно ощупывая пациентку.
— В каком смысле — сколько? — опешил тот. — Я… я не знаю. Она мне ничего такого не говорила. Скрытная, зараза, и суеверная — никому ничего не рассказывала. Даже кто там — мальчик или девочка — и то не знал.
«Трём жизням ты поможешь на свет появиться», — звенел в голове голос цыганки.
— Миша, так ты что же думаешь… — прошептал Петрович. — У Наташки там ещё ребёнок?
— Не знаю, как у Наташки, — твёрдо ответил Михаил, натягивая чистые перчатки, — но у меня по плану сегодня ещё как минимум одни роды. Наташа, девочка, давай, приходи в себя. Продолжаем.
— Ты, безусловно, настоящий профессионал, — с восхищением произнесла пожилая акушерка, когда медицинская бригада добралась до деревни. — Многоплодная беременность, узкий таз и такая подвижная девочка… Удивительно, что она вообще могла лежать неподвижно всё это время. Как тебе удалось определить, что там ещё один ребёнок? Ведь он мог задохнуться.
— Да просто знал, что ещё один точно должен быть, — усмехнулся Михаил.
— А, знал… Ну, ладно. Всё равно молодчина ты. Дай-ка расцелую. А то говорят — смены у нас нет, — женщина даже растрогалась.
— Сам не понимаю, как выдержал. Повезло, наверное, — выдохнул Михаил. — Вы лучше нашатыря мне дайте.
«Доблестный спаситель трёх жизней» плавно сполз на пол. На миг в голове мелькнуло: «Второй день подряд на полу сижу. Прямо какая-то активная жизнь», — и он отключился.
Добравшись наконец до своей избы, Михаил посмотрел на собственные руки — пальцы всё ещё предательски дрожали — и глубоко вздохнул. Уже пару часов как всё закончилось и, по меркам такой ситуации, завершилось почти идеально. А он по‑прежнему не мог до конца расслабиться.
Во рту стояла сухость, будто он долго дышал одним только воздухом тревоги, шея ныла от перенапряжения. Он ещё раз прислушался к деревенской тишине, удовлетворённо кивнул и растянулся на старом диване, который угрожающе заскрипел под его весом. Прикрыл глаза.
— Как же я устал… — произнёс он в пустой избе и вдруг расхохотался: ведь приезжал сюда как раз отдохнуть — в этот богом забытый, но такой любимый охотничье-рыбацкий рай.
Утро воскресенья встретило его ярким осенним солнцем в окне и целой толпой людей у двери. Михаил и не подозревал, что в обычно тихой, почти вымершей деревне живёт столько народа.
Здесь был побелевший, но счастливый Петрович с огромной бутылкой своего лучшего самогона и тяжёлой рамкой из улья, блестящей мёдом. Тут же топтался Иван со связкой копчёных лещей, рядом — Герда, всё время с тревогой косящаяся в сторону дома, откуда доносился один ей понятный щенячий писк.
Тут были и другие — знакомые и не очень — наслушавшиеся о вчерашних подвигах Михаила, удивлённые, радостные, сующие ему охапки подмёрзших астр и хризантем, пакеты с картошкой и морковью, банки с грибами — всё то, чем деревня могла по‑своему отблагодарить измученного молодого хирурга.
Доковыляла даже бабка Егоровна — древняя, как окружающий деревню бор, которая почти никогда не выходила из своей покосившейся избы. Сегодня, поддавшись общему настроению, она тоже пришла и сунула Мише в руки маленький пакетик с бурой, сухой травой.
— Вот, на, возьми. Заваришь…
— …и пей.
Это и от головы, и от простуды, и от нервов, да и как мужику тебе лишним не будет, — наставляла бабка Егоровна и застенчиво, по‑девчоночьи, хихикнула, показывая всем свой одинокий нижний зуб.
Потом был видеозвонок из больницы от Наташи — всё ещё бледной и слабой, но безумно счастливой, прижимающей к себе двоих близнецов. Глядя на эту кутерьму вокруг себя, Михаил вдруг окончательно решил для себя все вопросы, которые до сих пор время от времени терзали его и каждый раз сводились к одному: «Зачем? Ради чего? Почему?».
Ответ теперь был предельно ясен: вот зачем, вот ради кого и вот почему.
Загрузив машину деревенскими гостинцами и даже получив напоследок дружеский тычок мокрым носом в щёку от Герды, Михаил выехал в город.
По дороге он остановился у небольшого книжного магазина, в который давно собирался заглянуть, да всё не получалось. Книги всегда действовали на него успокаивающе. Он обожал их в «живом» виде: в доме Григорьевых читали много и всё подряд, и этого с детства привык и он сам. Сам процесс перелистывания страниц и запах типографской краски приносили Михаилу почти физическое удовольствие.
Главное в книжном было — не забыться и не пропасть там дольше, чем позволяет время.
Скользя взглядом по полкам, он вдруг уткнулся в яркую обложку. На фоне бескрайних вод и голубого неба вверх уходили светлые пилоны знаменитого Владивостокского Золотого моста.
— «Путеводитель по Приморью», — прочитал Михаил название. — О, надо брать, почитаю про Приморский край. Всё равно же поеду к дяде Севе. Пусть не в этом году, так в следующем.
Дядя Сева был родным братом Юрия, отца Михаила. Много лет жил во Владивостоке и не уставал упрашивать родню бросить наконец «эту вашу бесконечную работу» и наведаться в гости.
— Ладно, Мишка, — говорил он племяннику, когда в последний раз приезжал к ним. — Родителей твоих уже ничем и никем с места не сдвинешь. А ты-то, молодой, собирайся и прилетай ко мне в отпуск. Я тебе такие красоты покажу! А рыбалка у нас какая — амур, краснопёрка, хариус. Это не ваша возня с пескарями да карасями сопливыми. Ты же рыбак, Мишка. Я тебя очень ждать буду.
Повидать восток страны и его красоты Михаил мечтал давно. И решил взять путеводитель, чтобы хоть так приблизить себя к этой мечте.
Он купил книгу, сел в машину и, бросив её на переднее сиденье, посмотрел на своё отражение в зеркале заднего вида.
— Так, сегодня у нас третий день, — полушутя-полусерьёзно прикинул он. — Что там по плану? Находки. Наконец-то хоть что-то не страшное. Хотя чёрт его знает, что это значит в реальности. Что она там мне обещала? Одна находка для руки, вторая — для ума, третья — для сердца. Полдня прошло, а ни одного совпадения. Явно отстаём от графика. Программа сбилась.
Рука сама собой потянулась к книге, и Михаил разглядел покупку внимательнее. На яркой обложке крупными буквами было набрано длинное название с перечислением дальневосточных городов:
«Путеводитель по Приморью. Приморский край. Владивосток. Уссурийск. Находка. Артём. Дальнегорск».
— Стоп… — что‑то щёлкнуло у него в голове. — Находка. Вот она, находка для ума. Книга.
Михаил расхохотался:
— Ну и баба, ну и тётка Алевтина…
— Сыночек, ты где? Ты вернулся? — в трубке прозвучал мамин голос. — Ой, а у меня для тебя хорошая новость. Помнишь, ты говорил, что потерял часы, которые тебе дед ещё в школе подарил? Ты так переживал тогда.
— Помню, — вздохнул Михаил.
— Так вот, сыночек, нашлись они, представляешь? Ты их у тёти Ани забыл. Ну ты у нас, конечно, растеряша. Не Миша ты у нас, а Маша. Маша-растеряша.
— Так, находка для руки есть, — пробормотал он и прижал разгорячённое лицо к холодному стеклу. — Осталось третье — для сердца.
Телефон снова настойчиво завибрировал.
— Миша, здравствуй… Ты где? С тобой всё в порядке? — голос Татьяны дрожал так, будто она ещё немного — и сорвётся на крик. — Куда ты пропал?
— Я был в деревне, Танюш, — ответил он, откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.
— Миш, скажи хоть что-нибудь. Я места себе не нахожу. Понимаю, выходные, и вообще не моё это дело… но просто скажи, что с тобой всё хорошо. Ведь вчера был второй день, и…
— Да, Танька, вчера был второй день, — мягко перебил он. — И прошёл он в полном соответствии с предсказаниями цыганки Алевтины. Весь день я был акушером. И действительно принял роды три раза. Родились три пацана. Правда, один — с хвостом и весь в шерсти, но двое других — самые обычные человеческие детёныши.
— Я… ничего не поняла, — выдохнула она. — Господи, Миша, подожди. Это всё правда?
— Правда, Таня. Как и то, что ты наконец перешла со мной на «ты» и, похоже, сама не заметила, — рассмеялся Михаил.
— Ой… и правда, — смутилась она. — Ну хорошо. Я рада, что всё в порядке. Что ж… хороших тебе находок. У тебя же сегодня три находки. Увидимся завтра на работе?
— Нет, подожди, — сказал он. — Две находки уже есть — для ума и для руки. А вот третья… Третья — это ты, Татьяна. Я понял. Я всё понял. Я люблю тебя. И должен увидеть тебя прямо сейчас. Ведь предсказанное должно сбыться.
Он замолчал, прислушиваясь к её тихим, счастливым всхлипам в трубке.
— Должно исполниться, пока солнце не уйдёт за горизонт в третий раз… так, кажется, она сказала, — тихо добавил Михаил.
Михаил опустил телефон, завёл двигатель и выехал со стоянки, почти не помня дороги. Город плавно растворялся в оранжевом свете заката, и ему вдруг показалось, что солнце тоже спешит — как будто подгоняет его.
У крыльца больницы Таня уже ждала. В обычной своей белой куртке, с немного растрёпанным хвостом, она выглядела так, словно только что выбежала прямо из процедурной, даже не сняв перчаток. Увидев его машину, на секунду застыла, а потом нерешительно шагнула навстречу.
Он вышел, захлопнул дверцу и вдруг понял, насколько устал за эти три дня — так, что даже слова давались с трудом. Но в этот раз они почему‑то оказались на удивление простыми.
— Привет, — сказал Михаил. — Я, кажется, еле успел до заката. А мне очень… очень нужно, чтобы одно предсказание всё‑таки сбылось.
Таня вскинула на него глаза — осторожные, чуть испуганные, но полные какого‑то нового света.
— Ты правда… не шутишь? — едва слышно спросила она.
— Я сейчас вообще не шучу, — устало улыбнулся он. — У меня, знаешь ли, за эти три дня лимит шуток закончился. Я сказал тебе по телефону всё серьёзно. Я люблю тебя, Тань. И если во всём этом был хоть какой‑то смысл… то, наверное, в том, чтобы я наконец это понял.
Она молчала несколько секунд, а потом шагнула ближе и просто уткнулась лбом ему в грудь. Он осторожно обнял её за плечи, чувствуя, как под его руками дрожит тонкая ткань халата и как стремительно, почти счастливым стуком колотится её сердце.
— Тогда… — её голос прозвучал глухо, где‑то у него под подбородком, — пусть будет так, как она сказала. До заката.
Михаил поднял голову. Край солнца уже касался крыш дальних домов, растекаясь по небу кроваво‑золотой полосой. Три дня действительно закончились.
— Ну вот, — шепнул он. — Программа выполнена. Три потери, три жизни, три находки.
— И ни одной случайности, — тихо добавила Таня. — Хотя ты всё равно будешь говорить, что это просто совпадения.
— Конечно, — усмехнулся он. — Я же врач, а не экстрасенс.
Он хотел ещё что‑то сказать — про работу, про больницу деда, про то, что ни на какую частную клинику он всё равно бы не ушёл. Но вдруг понял, что сейчас это совсем не обязательно. Всё главное уже случилось.
С улицы донёсся чей‑то возглас, хлопнула дверь «скорой», зазвонил телефон в его кармане — жизнь торопливо напоминала, что не умеет стоять на паузе. Михаил отпустил руку Татьяны лишь затем, чтобы тут же взять её снова — уже как нечто само собой разумеющееся.
— Пошли? — спросил он. — У нас, кажется, опять дежурство. Людей лечить надо.
— Пошли, доктор, — улыбнулась Таня, впервые глядя на него без тени прежней робости. — Только теперь вы уже не один.
Они вошли в здание больницы, и автоматическая дверь мягко закрылась за их спинами. Где‑то далеко, на окраине города, огненный круг солнца наконец скрылся за горизонтом — тихо ставя в этой странной истории жирную, но удивительно тёплую точку.
рекомендую почитать 👇👇👇