В 2010-м её мир рухнул дважды за несколько недель. Сначала младший сын, 40-летний Александр, за ужином упал лицом в тарелку. Сердце остановилось прямо на глазах у родителей. Потом, когда Людмила Ивановна лежала в больнице с воспалением лёгких, ушёл и муж. 50 лет вместе, полвека песен, спектаклей, внуков — и всё. Она хотела закрыть глаза и не открывать. Но старший сын сказал: «Живи. У тебя больные не голова, не лёгкие. Подумаешь, ноги. Ты же не балерина». И она послушалась.
Вернулась в театр, когда уже с трудом ходила. Играла с тростью, потом из коляски. Потому что только на сцене чувствовала себя живой.
Девочка, которая полюбила театр в бомбоубежище
Людмила Иванова родилась в 1933 году в семье, которая стояла у истоков советского Заполярья. Отец, Иван Маркелович, был одним из первопроходцев тех мест. Мать, Фаина Митрофановна, работала стенографисткой… у самого Отто Шмидта. Представляете? В их доме говорили о высоком, о науке, об освоении Арктики. Но главной страстью Фаины был театр.
Когда началась война, семью эвакуировали в Миасс Челябинской области. Место глухое, холодное, голодное. Людмила потом вспоминала тот период с содроганием: сирены, паника, вечный холод. Единственным светом в этой тьме стали приезжие артисты. Каждую неделю в городе давали бесплатные спектакли, и мама таскала дочку на все подряд.
— Я тогда поняла, — говорила Иванова, — что хочу быть только актрисой. Никем другим.
В Миассе они прожили два года. Когда вернулись в Москву, Людмила рванула в театральный кружок. Но рядом с домом его не оказалось, а отпускать одну далеко родители боялись. Пришлось идти в музыкальную школу, потом в танцевальный. Всё не то.
«Аттестат с золотой медалью — и тайком во МХАТ»
Отец был человеком суровым, инженером до мозга костей. Когда Людмила заикнулась об актёрской карьере, он отрезал: «Профессия несерьёзная, прокормить не сможет». Но дочь уже всё решила. Она отлично училась, получила золотую медаль, забрала аттестат — и подала документы в Школу-студию МХАТ.
Поступила. На одном курсе с Галиной Волчек, Игорем Квашкой. Думала, обрадует родителей. Но отец, узнав о поступлении, схватился за сердце. Инфаркт. Он умер через несколько дней.
Мать не выдержала горя, слегла. Год провела в больнице. А потом не стало и бабушки, которая всегда её поддерживала. Людмила осталась одна. Девятнадцатилетняя девочка, которая только что потеряла почти всю семью. И спасение нашла в театре.
— Я уходила в репетиции с головой, — вспоминала она. — Там можно было забыться, выплеснуть боль через роли.
Первый брак, который не сложился
В стенах института она встретила Леонида Эрмана. Он вместе с Волчек, Табаковым, Ефремовым открывал «Современник». Молодой, одержимый идеей, горящий. Они поженились. Но брак продержался всего год.
— Лёня был так увлечён театром, что забывал, что у него есть жена, — говорила Иванова. — Мы были слишком разными. Я люблю плавать, кататься на лыжах. Он воды боялся и спортом не интересовался.
Разошлись друзьями. Потом даже работали вместе в «Современнике». Без обид, без скандалов. Просто поняли, что не пара.
Второй муж — физик, ставший бардом
Валерий Миляев появился в её жизни в начале 60-х. Преподавал физику в институте, где она вела театральные курсы. Но их свела не наука — музыка. Миляев играл на гитаре, писал песни. Иванова пела. Они нашли друг в друге то, что искали.
В 1963-м родился сын Иван. В 1970-м — Александр. Дом наполнился голосами. Они пели вчетвером, устраивали домашние концерты. Миляев стал известным бардом, его песни знали в Москве. Иванова — звездой «Современника» и той самой Шурочкой из «Служебного романа», которую полюбила вся страна.
— Кстати, в «Служебный роман» я идти не хотела, — признавалась она. — Валера уговорил. Сказал: «Соглашайся, это твоя роль». И оказался прав.
Она сыграла профсоюзную активистку, которая мечтает о любви и каждый вечер переписывает стенограмму. Гениально сыграла. До сих пор её фразы цитируют.
«Это был самый страшный день в моей жизни»
В 2009-м Иванова упала с лестницы в театре, сломала два ребра. На фоне диабета здоровье покатилось под откос. Она передвигалась с тростью, говорила с трудом — болела грудная клетка. Но из театра не ушла. В перерывах между выходами отдыхала на кушетке за кулисами. Зрители ничего не замечали.
А в 2010-м случилось то, что не лечится никакими таблетками.
Вся семья переболела тяжёлым гриппом. Вроде отошли. Собрались за ужином, как обычно. И вдруг младший сын Александр побледнел, схватился за сердце и упал лицом в тарелку. Сердце 40-летнего мужчины не выдержало осложнений.
— Это был самый страшный день в моей жизни, — говорил потом старший сын Иван. — Мама кричала, папа пытался сделать искусственное дыхание. Но он уже ушёл.
А через несколько недель Людмила Ивановна сама оказалась в больнице с воспалением лёгких. Тот же грипп дал осложнение. Пока она лежала, ушёл и Валерий Миляев. От того же, от чего и сын. Сердце.
Ивановой сообщили в палате. Она не плакала. Просто смотрела в потолок и, кажется, перестала дышать.
«Живи. У тебя больные не голова, не лёгкие»
Несколько месяцев она провела дома, почти не вставая. Иван боялся заходить к ней — она молчала, смотрела в одну точку. Он потерял брата, отца и теперь боялся потерять мать.
Однажды сел напротив и сказал:
— Я не переживу смерти вас обоих. Если ты меня любишь, прошу — соберись. Напиши книгу про папу. Просто живи. У тебя больные не голова, не лёгкие. Подумаешь, ноги. Ты же не балерина.
Слова сына пробили броню. Иванова начала писать. Воспоминания о Миляеве, о «Современнике», о сыновьях. А потом вернулась в театр.
— Я должна быть полезной, — говорила она. — Меня так воспитали.
Она выходила на сцену с тростью. Потом, когда ноги совсем отказали, — в инвалидной коляске. Гримёры поправляли платье, помощники выкатывали кресло. Зрители вставали. Она играла.
В 2016 году Людмиле Ивановой стало плохо прямо во время спектакля. Увезли в больницу, но спасти не смогли. Диабет, сердце, осложнения. Ей было 82.
Сцена, которая лечит
Когда говорят об актёрах, которые не могут без театра, обычно имеют в виду что-то романтическое. В случае Людмилы Ивановой это была не романтика, а физиологическая необходимость. Сцена стала её кислородом. Когда у неё отняли семью, театр дал ей причину вставать по утрам. И она держалась за эту причину до последнего дня.
В её фильмографии десятки ролей. В «Современнике» — больше сорока. Плюс песни, которые она писала для Анны Герман. Плюс книги, сборники стихов. Она успела так много, что хватило бы на три жизни.
Но главное, что она успела — не сломаться. Когда от неё умерли муж и сын, когда ноги перестали ходить, когда каждый вдох давался с трудом, она продолжала выходить на сцену. Потому что на сцене она не была инвалидом. Она была артисткой.
Вместо эпилога
Иван, старший сын, сейчас хранит память о родителях и брате. Говорит, что до сих пор не может слушать песни отца без слёз. А мамины книги перечитывает каждый год.
— Я благодарен ей, что она послушалась, — говорит он. — Что не ушла вслед за ними. Она подарила мне ещё шесть лет. Шесть лет, когда я мог смотреть на неё, разговаривать, держать за руку. Это много.
Людмила Иванова прожила долгую жизнь. Но последние шесть лет стали, наверное, самыми важными. Потому что они доказали: даже когда всё рухнуло, даже когда остались только боль и пустота, можно найти в себе силы жить. Ради тех, кто ещё рядом. Ради тех, кто верит в тебя. Пусть и не очень долго, зато достойно...
И ради сцены, которая лечит лучше любых лекарств. Потому что на ней ты не просто человек — ты нужен. А быть нужным — это, наверное, и есть главный смысл.