Неславсский.
Продолжаю цикл публикаций из медицинской серии.
Где -то я вычитал, что в здоровом коллективе всегда есть человек, отношение к которому других членов этого коллектива одинаково. Поскольку наш коллектив я считал здоровым, то таким человеком у нас, наверное, был Неславсский.
В звучной его фамилии, да и в нём самом было что-то аристократическое. Ну, что у нас за фамилии: Б-ров, По-ров, Я-ов, М-ко... . То ли дело — Неславсский, причем приставка «не» каким-то независимым и невероятным образом присутствовала во многих его поступках и жизненных ситуациях.
Не славсский:
— Не изменял своим привычкам и своим внутренним законам.
— Не вступил в партию в то время, когда вступали многие.
— Не уходил никогда после дежурства, если считал, что что-то не закончил.
— Не принял перестройки, когда перестроились многие.
— Не брал, когда брать стали все.
— Не брал, даже когда давали вполне искренне!
— Не от мира сего? Такой вопрос, подспудно, возникал у каждого. Ну, действительно, зачем спускаться в пищеблок снимать пробу, если тебе ее могут принести?
Зачем каждого больного, которого ты только что госпитализировал и уже осмотрел в приемном, ещё раз осматривать уже в отделении?
Зачем делать вечерний обход по распорядку в 22.00, если до этих 22.00 ты уже почти все палаты обошел? Почти.
Зачем после бессонной ночи оставаться в отделении и ждать, пока снимутся все вопросы по поступившим больным?
Два момента в жизни он считал важными и главными: парад на Красной площади, с принимавшим его Сталиным на мавзолее, и борьбу с трахомой в Поволжье. Коммунизм называл высшей формой христианства. Не знаю, верил ли он, но перед каждой трахеотомией, уже держа скальпель, успевал перекрестить себя и больного. С богом!
Перестройку 90-х, вместо обещанного коммунизма 80-х Неславсский не принял. Как-то, рассматривая перестроечную прессу, медленно произнес: «Вот художник нарисовал карикатуру на Сталина». Через паузу добавил: «Вот он бы тогда её нарисовал!!!»
Трудно было найти более исполнительного работника. Уже в возрасте, получая три операции, просил только сложные ставить в конце. «Надо размять руки». Однако, когда с высокой трибуны слышал какую-нибудь нелепицу, комментировал:
— Ну вот! А кто-то хотел нас победить!
Некоторые высказывания его сделались чуть не афоризмами.
«Я пошел по рукам» — если часто менялись дежурные сестры.
«В пользу МОПРа» — о вычете из зарплаты каких-либо взносов. (Международная организация помощи революции).
«Он мне не сделал ничего плохого, но я его не люблю» — об одном актёре, слишком много мелькающем на ТВ.
«Не кровь, а водица» — глядя в операционной на использованные салфетки, сетовал на низкий гемоглобин теперешних пациентов.
«Вас жена по субботам не бьёт?» — задавал он вопрос начинающим вдруг капризничать пациентам, пугающимся одного вида манипуляционной. Вопрос осечек не давал и быстро приводил в чувство.
Операционная для Неславсского — святыня. Операционная сестра — второй человек в отделении. Инструменты только по имени, отчеству: по имени автора. Назвать просто зажим, крючок или «вон тот» недопустимо.
Случались и курьёзы.
Больной с выпавшей из трахеостомы трубкой на столе. Неславсскому помогает новенькая.
— Трахеотомическую трубку номер 5, труссо!!! Быстро!
— Трусо...в нет.
— Эрзац!
— ???Что?
— Ко-хера!!
— Какого ко— хера?
— Такого... — Неславсский выхватил нужный ранорасширитель, развёл края стомы, вставил трубку. И вовремя: больной за время диалога изрядно посинел.
— Полный Эрзац! — прокомментировал он случившийся момент. Случаи из практики из уст Неславского звучали забавно. Рассказчик он был интересный.
“Вызывают меня в приемное. Срочно! Травма носа. Как всегда некстати– пора в операционную идти. Спешу. Спускаюсь
Там человек десять. Нахожу взглядом мужчину с кривым носом. Вижу–били с левой. Большой палец правой на боковой скат слева, помогаю левой. Человек что-то хочет сказать. Но я уже давлю на носовую кость!
Помолчите! Секунда!
Щелчок в наступившей тишине. Спинка носа — ровней не бывает!
Вместо аплодисментов шепот медсестры: «Это не тот больной, наш пациент в кабинете».
— В то время нам везли всё и вся, и детей и взрослых — вспоминал Неславсский. —
Привозят трехлетнего ребенка с подозрением на инородное тело дыхательных путей.Акроцианоз, одышка
Сопровождает толстая мамаша. Провожу бронхоскопию. Так и есть Семечко подсолнечника в правом бронхе. Накладываю щипцы. Соскальзывают. Анестезиолог вытирает пот со лба. Наконец, фиксирую, тащу. Ребенок розовеет.
Выношу кроху на руках. Они ещё дрожат от волнения.
— Что так долго возились? Все семечки закончились! — грузная фигура приподнялась со стула.
— Нет, одно осталось. В бронхе вашего мальчика. Семечко я удалил. Вот ребенок, а вот семечко.
Нечитаемые записи в истории — вот за что попадало Неславсскому. Нет, издалека все смотрелось приятно, аккуратные буковки, идеальный наклон, ровные откалиброванный строчки, но прочесть можно было только дату, t, ad, ps. Остальное переводил сам Неславсский.
PS. Театральный критик, не помню кто, сказал: «Только два артиста из современных по-настоящему умели носить фрак: Кторов и Вертинский». Вспоминал эту фразу всегда, когда Неславсский приходил на редкие официальные или праздничные мероприятия в строгом темном костюме. Седой, высокий, прямой. Врач Борис Григорьевич Неславсский.
В этом же костюме мы проводили его в последний путь.
Александр Ярлыков .