Старый свитер
Свитер она купила ещё в сентябре. Тёмно-синий, с маленькими снежинками по вороту — такой, какие носили в её молодости. Купила, сложила на полку, накрыла сверху полотенцем и сказала себе: до Нового года не трогать.
Нина Павловна умела ждать. Восемьдесят два года жизни научили её этому лучше, чем что-либо другое.
Свитер лежал на полке уже три месяца, а она каждый раз, открывая шкаф, видела край полотенца и думала: скоро. Ещё немного.
В том декабре она ждала сына.
Витя должен был приехать на праздники. Он сказал это в октябре, по телефону, мимоходом, как говорят что-то само собой разумеющееся. "Мам, на Новый год приедем, наверное. Посмотрим." Нина Павловна зацепилась за это "наверное" и решила, что оно ничего не значит. Что приедут. Она в это верила.
Она вытащила свитер из-под полотенца за неделю до праздника. Примерила перед зеркалом — маленькое, затёртое зеркало в прихожей не показывало ни лица, ни плеч толком, но она всё равно поправила воротник и решила, что хорошо. Свитер был тёплый, плотный, пах новой шерстью. Именно в нём она и хотела встретить Витю.
Они жили с подругой Таисией в одном доме — через стенку, через тонкую стенку двух частных пятистенков, стоящих бок о бок уже полвека. Таисия была чуть моложе, семьдесят восемь лет, и сыновей у неё было двое. Оба звонили регулярно. Один раз в месяц — железно. Старший даже денег подкидывал на хозяйство, что Таисия принимала с достоинством и без лишних слов.
Нина Павловна ей не завидовала. Во всяком случае, старалась не завидовать.
Третья их подруга, Клавдия, жила на соседней улице и приходила к ним почти каждый день — пить чай, сплетничать, обсуждать соседей и вспоминать молодость. У Клавдии детей не было вовсе. Никогда не было. И она, как ни странно, именно из-за этого меньше других понимала одиночество Нины Павловны. Потому что не знала, каково это — ждать того, кто мог бы приехать, но не приезжает.
В первых числах декабря позвонила невестка. Галина. Ровный, вежливый голос, никаких лишних слов.
— Нина Павловна, добрый день. Витя просил передать, что скорее всего на Новый год не получится. У него командировка, возможно, затянется. Но мы обязательно что-нибудь придумаем.
"Что-нибудь придумаем" — это значит ничего не придумаем. Нина Павловна научилась читать между строк.
— Хорошо, Галочка. Ничего страшного.
Она положила трубку. Посидела на краю кровати минут пять, глядя в окно. За окном серел декабрьский двор — голые кусты смородины, покосившийся забор, кормушка для птиц, которую Нина Павловна сколотила ещё летом и теперь исправно наполняла семечками.
Потом встала, пошла на кухню ставить чайник.
Жить надо было дальше.
Таисия пришла к ней вечером с куском пирога — напекла с капустой, и принесла соседке, как всегда делала, когда что-то готовила. Нина Павловна налила чай, поставила пирог на стол, и они сели.
— Что-то ты сегодня тихая, — сказала Таисия, отламывая краешек пирога.
— Я всегда тихая.
— Нет. По-другому сегодня тихая.
Нина Павловна помолчала. Потом сказала:
— Витя не приедет на праздники.
Таисия кивнула. Не удивилась, не начала успокаивать — просто кивнула. Это было хорошо. Нина Павловна терпеть не могла, когда начинали успокаивать.
— Командировка?
— Говорит, командировка.
— Понятно.
Они пили чай. За окном стемнело рано, как это бывает в декабре. Фонарь на столбе у их калитки мигнул и загорелся — жёлтый, тусклый свет.
— Клавка завтра придёт, — сообщила Таисия, — Говорит, принесёт свой фирменный холодец.
— Опять с хреном будет?
— А как же.
— Ну и пусть несёт, — Нина Павловна чуть улыбнулась.
Таисия собралась уходить, уже в дверях обернулась:
— Нина, ты там не сиди сычом. Мы всё равно будем встречать. Стол у меня накроем. Придёшь?
— Приду. Куда ж я денусь.
Когда подруга ушла, Нина Павловна вернулась в комнату. Постояла у шкафа. Открыла, посмотрела на свитер, который уже висел на вешалке — она достала его после примерки и решила, что так лучше. Что не надо мять.
Сняла свитер с вешалки и надела прямо сейчас. Тёмно-синий, со снежинками. Прошла на кухню в нём, вымыла посуду. Вернулась. Легла на диван, накрылась пледом поверх свитера.
Тепло было. Хорошо.
Клавдия пришла на следующий день с холодцом в кастрюльке, и с ней пришли новости — как всегда. Клавдия умела собирать новости по всей улице, как другие собирают грибы: не пропуская ни одного.
— Слышали про Петровых? Средний сын приехал наконец, аж из Екатеринбурга. Мать прямо расцвела. Она ж год его не видела. Ну и жена с ним, и дети — представляете, всей гурьбой нагрянули. Хорошо, что дом большой.
Таисия улыбалась. Нина Павловна слушала.
— А Люся с третьей улицы говорит, что у неё зять ремонт затеял прямо перед праздниками. Вот характер! Ну кто так делает?
— А ты-то, Клав, как будешь встречать? — спросила Таисия.
— Да как всегда. Сама. Но я не расстраиваюсь. Новый год — он и один Новый год. Телевизор включу, бокал подниму. Нормально.
— Ко мне приходи, — сказала Нина Павловна. — Нас трое будет.
Клавдия посмотрела на неё с какой-то теплотой.
— Ну и хорошо. Втроём веселей.
Холодец оказался отличный. С хреном — да, но Нина Павловна взяла-таки ложку хрена, и он был резкий, настоящий, и глаза сразу защипало. Она засмеялась, промокнула глаза салфеткой, и это было хорошо — что засмеялась. Что слёзы от хрена, а не от другого.
Витя позвонил двадцать шестого декабря.
— Мам, привет. Ну, как ты там?
— Хорошо, сынок. Нормально.
— Командировка всё тянется. Я же говорил Гале позвонить...
— Звонила. Всё в порядке.
— Ну и отлично. Мам, ты это... Мы вот думаем, может, на майские? Галка давно хотела съездить, подышать воздухом. Деревня же, у тебя хорошо.
— Конечно хорошо, — сказала Нина Павловна. — Приезжайте.
— Договорились. Ну, всё, мам, бегу. Береги себя.
— И ты береги.
Она не спросила, правда ли насчёт майских. Не стала. Зачем?
После разговора она долго сидела с телефоном в руке, смотрела на него. Потом положила на тумбочку и пошла к окну. Кормушка была почти пустая — синицы успели. Нина Павловна взяла пакет с семечками, накинула пальто прямо поверх свитера и вышла во двор.
Воздух был морозный, чистый. Снег лежал нетронутый — только птичьи следы вокруг кормушки. Нина Павловна насыпала семечки, постояла немного. Пришла синица — сразу, будто ждала. Уселась на краешек кормушки, наклонила голову, посмотрела чёрным бусиным глазом.
— Ну, — сказала ей Нина Павловна, — ешь.
Синица ела. Нина Павловна стояла и смотрела.
Потом зашла в дом, повесила пальто, осталась в свитере. Поставила чайник. За окном синица улетела и вернулась снова — уже с другой.
Новый год они встречали у Таисии. Стол накрыли хорошо — Нина Павловна принесла свой фирменный салат с огурцом и чесноком, Клавдия добавила пирожки с картошкой, Таисия сготовила целую кастрюлю плова. Поставили на стол красивую скатерть — белую, праздничную.
Нина Павловна пришла в своём свитере. Тёмно-синем, со снежинками по вороту.
— Ох, нарядная ты сегодня! — Клавдия оглядела её одобрительно. — Новый?
— С сентября лежал. Ждал.
— Чего ждал-то?
— Повода, — сказала Нина Павловна и улыбнулась.
Они сидели, ели, разговаривали — как и должны разговаривать три женщины, которые знают друг друга уже столько лет, что слов почти не нужно, хватает одного взгляда. Клавдия рассказывала про новости с соседних улиц. Таисия доливала в рюмки по чуть-чуть — у неё было домашнее, смородиновое. Нина Павловна смотрела на них и думала: вот же оно. Вот оно и есть — то самое.
Когда по телевизору начался обратный отсчёт, они встали. Подняли рюмки.
— Ну, девочки, — сказала Таисия, — за нас. За то, чтоб жили. За то, чтоб не болели. За то, чтоб было тепло.
— За тепло, — согласилась Клавдия.
— За тепло, — повторила Нина Павловна.
Они чокнулись. Выпили.
Смородиновое было тёрпкое и сладкое одновременно — точно как бывает, когда что-то одновременно горькое и хорошее.
Уже дома, поздно ночью, Нина Павловна никак не могла уснуть. Лежала в темноте, слушала тишину. В такой тишине думается особенно ясно — без лишнего, без шума, только то, что есть на самом деле.
Она думала о Вите.
Не с обидой. Обида — это другое, обида требует сил и желания, а у неё не было ни того, ни другого. Она думала о нём просто — как думают о человеке, которого любишь и которого не понимаешь. Он был хороший мальчик. Был. Вырос в хорошего человека — работает, семья у него, живут нормально. Просто мать стала частью другой жизни, той, которая осталась позади, в деревне, в пятистенке с покосившимся забором. И он не злой, нет. Он просто далеко.
Нина Павловна повернулась на бок. Свитер висел на спинке стула у кровати — она сняла его перед сном, но не убрала. Утром оденет снова.
Она лежала и думала: можно ждать, когда тебя навестят. Можно ждать звонка, подарка, приезда. Можно прождать всю жизнь и не дождаться, и это будет твоя жизнь — одно сплошное ожидание.
А можно купить свитер в сентябре и надеть его в декабре, и встретить Новый год с подругами, которые принесли холодец и пирожки и смородиновое. И это тоже будет жизнь — настоящая, тёплая, своя.
Витя, может, приедет на майские. А может, не приедет.
Нина Павловна решила, что будет рада, если приедет. И будет жить дальше, если не приедет.
Это было не смирение. Это была сила. Тихая, негромкая, но настоящая.
Она закрыла глаза.
За окном была ночь — первая ночь нового года. Где-то далеко бухали петарды, и их отблески, наверное, розовели в небе, только она не видела — окно смотрело в другую сторону. Зато синица прилетит утром. Точно прилетит.
Таисия постучала к ней на следующий день в полдень. Принесла оставшийся плов в контейнере.
— Ешь, — сказала она, — Я много наготовила.
— Спасибо, Тась.
Таисия помялась у двери, потом сказала:
— Ты вчера такая была... красивая. В свитере своём. Прямо как в молодости — глаза светлые.
— Да ладно тебе.
— Нет, правда. Ты меня слушай, когда я говорю правду. Я редко говорю, так что слушай.
Нина Павловна засмеялась. Поставила контейнер с пловом на стол.
— Чай будешь?
— Буду.
Они сели. Зима за окном была белая, спокойная. Синица уже успела прилететь с утра — Нина Павловна видела через окно, как та деловито ковырялась в кормушке.
— Клавка звонила, — сообщила Таисия, — Говорит, надо нам в феврале куда-нибудь выбраться. На рынок там, или в город. Давно не выбирались.
— В город? — Нина Павловна задумалась. — Можно. Давно не была.
— Вот и хорошо. Выберемся, пройдёмся, посмотрим на людей.
— Посмотрим, — согласилась Нина Павловна.
Она налила чай. Плов они тоже попробовали — холодный, но всё равно хороший. За окном прошёл сосед с лопатой — чистил дорожку к своему дому, помахал им рукой через стекло. Они помахали в ответ.
Жизнь продолжалась. Простая, тихая, своя.
И это, Нина Павловна вдруг поняла совершенно ясно, было совсем немало. Это, если честно, было очень много.
Свитер висел на спинке стула. Тёмно-синий, со снежинками. Она решила, что будет носить его всю зиму.
Витя позвонил ещё раз в середине января. Голос у него был чуть усталый, немного виноватый — она слышала это. Он не говорил ничего такого, просто спрашивал, как она, всё ли в порядке. Она отвечала, что всё хорошо, что живёт нормально, что подруги рядом, что синицы прилетают каждый день.
— Синицы? — он переспросил, и в голосе его было что-то тёплое, — Ты всегда их кормила.
— Всегда кормила и буду кормить.
— Мам...
— Что, сынок?
— Ничего. Просто... береги себя.
— Берегу. И ты береги.
После разговора она долго сидела у окна. Смотрела во двор. Думала: он помнит про синиц. Значит, помнит. Значит, где-то там, в своей командировочной суете, в чужих городах и заботах, держит в голове маму с синицами. И, может, этого достаточно.
Может, от людей не всегда нужно много. Иногда достаточно того, что они помнят. Что они — есть.
Нина Павловна встала, взяла пакет с семечками.
Пора кормить птиц.
А как думаете вы: можно ли научиться быть счастливой, если рядом нет тех, от кого этого ждёшь больше всего? Или это так и остаётся незаживающим местом — сколько бы лет ни прошло? Напишите в комментариях, хочется понять, как это бывает у других.
P. S. Ставьте лайк и подписывайтесь на наш канал