Маркиз и маркиза Тависток сидели на лужайке Вобёрн-Эбби и смотрели благотворительный спектакль.
Июльский вечер, открытый воздух, Шекспир — всё шло именно так, как должно идти на подобных мероприятиях в английской аристократической усадьбе. Актёры изображали эльфов, Пак произносил свои монологи, зрители из числа местного общества переглядывались с той сдержанной снисходительностью, которая является традиционной британской формой одобрения.
Затем на сцену выбежал Адольф Гитлер и закричал: «Вас ист гоинг он?»
Человека звали Иэн Хинчклифф. На нём был мундир, фуражка со свастикой и соответствующие усы. Он искал бал-маскарад. Несколько часов он бродил по территории поместья и решил, что наконец-то нашёл то, что искал.
Местные магистраты оштрафовали его на десять фунтов. Председатель скамьи мистер Херберт Делл добавил со значением: «В Вобёрне мы таких вещей не допускаем».
История вошла в «Книгу рекордов Гиннесса» как наименее удачный случай участия публики в театральном действии. Но чтобы оценить всю глубину этого события, нужно понять, что именно происходило в том поместье — и как устроен открытый театр в Англии.
Вобёрн-Эбби: поместье, которое само стало достопримечательностью
Вобёрн-Эбби — одна из крупнейших аристократических усадеб Великобритании, родовое гнездо герцогов Бедфордских. Около трёх тысяч акров парка и лесов, дворец в палладианском стиле XVIII века, коллекция живописи, включающая работы Веласкеса и Рембрандта.
Маркиз Тависток — титул наследника герцога Бедфордского. К моменту описываемых событий семья уже несколько десятилетий вела активную работу по открытию поместья публике: с 1955 года Вобёрн принимает посетителей, что сделало его одним из первых аристократических домов Англии, превратившихся в достопримечательность. Здесь работает один из первых в Европе сафари-парков, основанный в 1970 году, проходят ярмарки антиквариата и, разумеется, благотворительные культурные мероприятия.
Летний театр на лужайке — часть этой традиции. Аристократическая семья принимает местное сообщество, деньги идут на благотворительность, Шекспир под звёздами создаёт атмосферу, которую трудно воспроизвести в помещении. Всё идёт по заведённому порядку — если не считать случайных визитёров в нацистской форме.
Открытый воздух и открытые границы: история формата
Традиция играть Шекспира под открытым небом восходит к самому Шекспиру: «Глобус» был частично открытым театром, его круглая крыша оставляла центральный партер — «яму» — без укрытия от стихий. Небо над сценой было принципиальным условием тогдашнего театра, а не досадным неудобством.
К XIX веку открытые театры возродились в новом контексте. Загородные поместья, университетские лужайки, городские парки — Шекспир на свежем воздухе стал частью викторианской и эдвардианской культуры досуга. В 1932 году в лондонском Риджентс-Парке открылся Открытый театр (Open Air Theatre), существующий по сей день как одна из самых известных летних площадок мира.
У открытого театра есть принципиальная уязвимость, которой нет у традиционного зала: граница между сценой и окружающим миром условна. Случайный прохожий, пёс, пересекающий лужайку, пчелиный рой над декорацией — всё это не режиссёрские находки, а неизбежная природа формата. Большинство режиссёров это учитывают заранее. Но в поместьях с тремя тысячами акров парка предусмотреть всё невозможно.
«Сон в летнюю ночь»: пьеса, которая почти просит о вторжениях
«Сон в летнюю ночь» — самая популярная пьеса для открытых площадок не случайно.
Действие разворачивается в лесу под луной. Феи, превращения, любовные зелья и магическая путаница — всё это органично сочетается с обстановкой живых деревьев и вечернего неба. Реальные бабочки и случайные кролики не нарушают, а усиливают иллюзию. «Сон» ставят под открытым небом чаще любой другой шекспировской пьесы именно потому, что сама пьеса устроена как приглашение миру вмешаться.
В пьесе, кроме того, есть встроенный комментарий о природе театра. Труппа ткача Основы репетирует в том же лесу, что и феи, — и их любительские страхи напугать публику, их желание всё объяснить заранее превратились у Шекспира в классическую комедию о разрыве между замыслом и воплощением. Когда реальный мир врывается в спектакль, пьеса как будто делает именно то, о чём и написана.
Хинчклифф попал в эту ловушку с поразительной точностью — не зная ни о пьесе, ни о ловушке.
Что произошло дальше и почему это оказалось судом
Появление Хинчклиффа прервало спектакль. Ненадолго — но достаточно, чтобы маркиз и маркиза Тависток вздрогнули. Актёры остановились.
Хинчклифф был препровождён со сцены — вероятно, не слишком церемонно. После выяснения обстоятельств дело дошло до местных магистратов, что само по себе примечательно: за вторжение на частное мероприятие на территории аристократического поместья английские власти реагируют вполне ощутимо.
Заседание суда было лаконичным. Хинчклифф изложил обстоятельства: был приглашён на маскарад, в поместье заблудился, принял театральных артистов за ряженых гостей. Объяснение выглядело неожиданно убедительным — потому что было правдой. Мистер Херберт Делл, выслушав всё это, назначил штраф и добавил фразу о том, что в Вобёрне подобных вещей не допускают.
Формулировка эта — «в Вобёрне мы таких вещей не допускаем» — звучит как репризный финал к рассказу о Гитлере, Шекспире и сельском судье. Но за ней стоит вполне реальный принцип: усадьбы такого класса охраняют репутацию мероприятий с той же тщательностью, что и серебро в буфетной.
Другие нежданные гости и пределы открытого формата
История Хинчклиффа — самая известная, но не единственная в своём роде.
В 1976 году на спектакле «Буря» в Стратфорде-на-Эйвоне пчелиный рой облюбовал декорацию острова прямо во время показа. Спектакль прервали на сорок минут, пока пчеловод снимал рой. В Риджентс-Парке лошади дважды за историю театра пересекали сцену в самый неподходящий момент. В 1990-х годах несколько открытых постановок в шотландских поместьях были прерваны свадебными компаниями, принявшими актёров за развлечение, которое заказал тамада.
Профессиональные актёры в таких ситуациях действуют по одному принципу: держать характер и включать незапланированное в действие. Это считается высшим классом — умение не потерять спектакль при любом вторжении реальности. В открытом театре это умение нужно не реже, чем в закрытом.
Хинчклифф попал на сцену к людям, которые умели работать с неожиданностями. Просто именно в эту конкретную секунду они, по всей видимости, решили, что с этой конкретной неожиданностью справятся иначе.
Что это говорит об открытом театре — и о театре вообще
Шекспир знал, что театр не существует в вакууме.
Пак в финале «Сна в летнюю ночь» прямо обращается к публике: если что-то пошло не так, считайте всё приснившимся. Это не просто изящный уход — это признание, что театр уязвим и открыт к вторжению реального мира. Четыре века спустя это вторжение приняло форму человека в нацистском мундире, блуждавшего по трёхтысячеакровому парку.
Открытый театр популярен именно потому, что он уязвим. Без стен и потолка исчезает контроль, но появляется живость, которую не воспроизведёт ни один закрытый зал. Небо, деревья, случайный звук из парка — всё это часть спектакля, даже если режиссёр о нём не знает.
Хинчклифф, заплативший десять фунтов, вероятно, нашёл в конце концов свой маскарад. Маркиза Тависток рассказывала эту историю на обедах ещё долгие годы. А «Сон в летнюю ночь» продолжают играть на лужайках английских поместий каждое лето — с той лишь разницей, что организаторы теперь внимательнее следят за тем, не заблудился ли в парке кто-нибудь в исторических костюмах.
Любопытный вопрос напоследок: если бы вы оказались в зале той ночью, как бы вы расценили появление Хинчклиффа — как разрушение атмосферы или как лучший момент вечера? И где вообще проходит граница между нежелательным вторжением и непреднамеренной театральной импровизацией?