Шестое января выдалось морозным, ясным, с того особенного хрустальным воздухом, который бывает только в Святки. Снег лежал повсюду — на крыше дома, на ветках старой яблони в саду, на деревянных ступенях крыльца, и даже казалось, что он скрипит под ногами где-то в самом воздухе, невидимый и звонкий. Дом наш стоял на окраине поселка, и вокруг, насколько хватало глаз, белели поля, прорезанные лишь темными полосами леса на горизонте. Тишина стояла такая, что можно было услышать, как где-то далеко, за несколько дворов, лает собака, или как падает с крыши ком смерзшегося снега.
Новый год мы встречали шумно и долго — целых две недели гостили у нас с мужем две мои давние подруги, Ольга и Катя. Они приехали еще в декабре, нагруженные сумками с подарками и продуктами, и с тех пор наш дом превратился в некое подобие гостиницы, где постоянно пахло едой, звучали разговоры, смех, споры о том, чья очередь мыть посуду. Мы варили глинтвейн, пекли пироги, катались на санках с соседской горки, смотрели старые фильмы по телевизору, и казалось, что этот праздник никогда не кончится, что так будет всегда — уютно, тепло, беззаботно. Но шестое января в воздухе уже витало что-то иное, какое-то предчувствие перемен, хотя я тогда не отдавала себе в этом отчета.
Утром того дня, когда солнце только начинало клониться к полудню, а из кухни доносился запах жареных блинов — Ольга взялась их печь, заявив, что умеет лучше всех, — мы с ней остались вдвоем за большим круглым столом. Катя ушла в комнату смотреть какой-то сериал, муж возился в гараже с машиной, и мы наконец-то могли поговорить о том, о чем давно толковали шепотом: о гаданиях.
— Давай в эту ночь погадаем, — сказала Ольга, откидываясь на спинку старого кресла, которое досталось нам от бабушки мужа. Кресло было неудобным, с продавленным сиденьем, но почему-то никто не хотел его выбрасывать. — Святочные гадания, они самые верные. Бабушка всегда говорила, что в Святки границы между мирами тончают, и можно узнать то, что скрыто.
Я отложила телефон, в котором до этого листала ленту соцсетей, и посмотрела на Ольгу. Она сидела в луче зимнего солнца, падавшего из окна, и казалась почти сияющей. Ее русые волосы были собраны в небрежный пучок, щеки раскраснелись от жары плиты, а в серых глазах читалось оживление. Ольга всегда была такой — увлекающейся, верящей в приметы, гороскопы, сны и знаки судьбы. Я же, напротив, считала себя человеком практичным, рациональным, не склонным к мистике. Но тогда, в тот январский день, что-то во мне дрогнуло. Может быть, потому что год только начался, а я все еще ждала чего-то важного, чего-то, что никак не происходило.
— Ты серьезно? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Абсолютно! — Ольга наклонилась ко мне через стол, и ее голос стал заговорщическим. — Давай, а? Я в интернете смотрела, там столько способов. Можно на воске, можно на зеркалах, можно просто по книгам гадать. Или вот, есть такое гадание — под стаканы кладут предметы, и что вытащишь, то и сбудется. Монетка — к деньгам, хлеб — к достатку, а если кольцо — к свадьбе. Или еще что-нибудь придумаем.
Я заколебалась. С одной стороны, все это казалось глупостью, забавой для скучающих девиц. С другой — а почему бы и нет? Новый год, каникулы, отдых, почему не попробовать что-то новое, немного волшебное? К тому же, если честно, у меня была одна тайная мечта, которую я не решалась произнести вслух, но которая жила во мне уже давно, почти с самого дня свадьбы. Я хотела ребенка. Хотела так сильно, что иногда физически ощущала эту тоску — пустоту в животе, тяжесть в груди, слезы, которые подступали к глазам при виде чужих детей на улице. Мы с мужем пытались, но ничего не получалось, и врачи говорили, что мы здоровы, что нужно просто ждать, но ожидание истощало меня изнутри.
— Ладно, — сказала я наконец. — Давай посмотрим, что там в интернете.
Я открыла ноутбук, который лежал на краю стола, и начала искать святочные гадания. Информации было много — сотни сайтов, форумов, блогов, где люди делились рецептами, советами, историями о сбывшихся предсказаниях. Я выписывала самые простые и понятные, те, которые не требовали свечей, зеркал или выходов на перекресток в полночь. Ольга заглядывала мне через плечо, комментировала, отсеивала слишком сложные или пугающие.
— Это не надо, — говорила она, тыкая пальцем в экран. — С зеркалами вообще опасно, говорят, можно увидеть что-нибудь не то. А вот это, про стаканы, давай оставим. И про сон тоже интересно.
Мы составили список, обсудили, что потребуется для каждого гадания, и решили начать сразу после полуночи, когда наступит самое мистическое время. Ольга вызвалась подготовить все необходимое, и я с благодарностью приняла ее предложение. Мне почему-то казалось важным не брать инициативу в свои руки, а отдаться течению событий, позволить происходить тому, что должно произойти.
Вечером, когда за окном уже сгустились сумерки, а снег начал тихо падать, добавляя к уже лежащему новые сантиметры, мы собрались на кухне. Катя сидела у окна, задумчиво глядя на улицу, Ольга расставляла посуду, муж принес из гаража коробку с елочными игрушками, которые так и не убрали после праздника. Я смотрела на всех них — на своих друзей, своего мужа, на этот уютный, слегка захламленный дом — и чувствовала странное спокойствие. Как будто бы что бы ни случилось этой ночью, все будет хорошо.
— Что это вы задумали? — спросила Катя, оборачиваясь. Она была старше нас с Ольгой на несколько лет, серьезная, вдумчивая, с темными волосами, которые всегда носила заплетенными в косу, и карими глазами, в которых читалась усталость. — Опять свои мистические штучки?
— Гадать будем, — радостно сообщила Ольга. — В полночь. Ты с нами?
Катя поморщилась и покачала головой.
— Нет, девочки, увольте. Не верю я в эту ерунду. Делайте что хотите, а я с вами гадать не буду.
— Да ладно тебе, — начала было я, но Катя прервала меня жестом.
— Серьезно, не уговаривайте. У меня свои методы принятия решений, и они не включают в себя монетки под стаканами. Но вы не обращайте внимания, я просто посижу рядом, компанию составлю.
Мы не стали спорить. Катя всегда была такой — твердой в своих решениях, не склонной к переменам, и мы привыкли принимать ее такой, какая она есть. Ольга пожала плечами и продолжила приготовления.
Когда часы в гостиной пробили одиннадцать, мы с Ольгой начали последний этап подготовки. Она достала из кухонного шкафчика три одинаковых пластиковых стаканчика, перевернула их донышком вверх, и разложила под ними предметы, которые мы выбрали для гадания: монету в пять рублей, засохший кусочек черного хлеба и маленького желтого цыпленка из киндер-сюрприза — пластиковую игрушку, которую я нашла в коробке с мелочами и которая показалась мне забавной. Цыпленок должен был означать ребенка — так решила Ольга, и я не спорила.
— Ну что, готова? — спросила она, глядя на меня с волнением.
— Готова, — ответила я, хотя сердце мое екнуло.
Муж сидел на диване в гостиной, наблюдая за нами с улыбкой. Он согласился участвовать в гадании скорее из любопытства и чтобы поддержать меня, чем из истинной веры в мистику. Это был человек надежный, спокойный, немного флегматичный, с русыми волосами и серо-голубыми глазами, в которых я утонула еще на первом свидании. Он не верил в приметы, но верил в меня, и этого было достаточно.
— Начинайте, — сказал он. — Я буду следующим.
Ольга закрыла глаза и начала быстро передвигать стаканчики по столу, меняя их местами в каком-то ей одной известном порядке. Я отвернулась, чтобы не видеть, куда она кладет каждый предмет. За окном выл ветер, снег бился в стекло, и в этот момент мне показалось, что мир сузился до этой маленькой кухни, до этого стола, до трех перевернутых стаканчиков, под которыми скрывалось мое будущее.
— Все, — сказала Ольга. — Выбирай.
Я повернулась. Три белых стаканчика стояли в ряд, одинаковые, неподвижные, словно издеваясь над моей неуверенностью. Я протянула руку и замерла, не зная, на каком остановиться. Слева? Справа? Посередине? В горле пересохло, ладони вспотели. Глупость, конечно, просто игра, случайность, но в этот момент мне казалось, что от моего выбора зависит все.
Я выбрала тот, что стоял посередине. Подняла его.
Там лежал желтый пластиковый цыпленок.
Я смотрела на эту маленькую, нелепую игрушку, и сердце мое билось так сильно, что, казалось, его удары слышны во всем доме. Цыпленок. Ребенок. То, о чем я мечтала. Ольга ахнула и захлопала в ладоши.
— Видишь! — воскликнула она. — Видишь, я же говорила! Это знак!
Я не знала, что сказать. Счастье, надежда, неверие — все смешалось во мне, и я только сидела, глядя на цыпленка и не в силах отвести взгляд. Потом, когда первые эмоции немного улеглись, мы продолжили. Настала очередь мужа.
Ольга снова передвинула стаканчики, снова отвернулась, снова выбрала. И когда муж поднял свой стакан, под ним тоже оказался цыпленок. Тот самый, которого мы положили обратно под другой стакан, но который снова оказался в его руках. Ольга даже вскрикнула от удивления.
— Это просто совпадение, — сказал муж, но голос его дрогнул, и я увидела, что он тоже взволнован.
Мы посмотрели друг на друга — я и он, муж и жена, два человека, которые хотели одного и того же и которые только что получили, возможно, обещание того, что их желание сбудется. Ольга тем временем подняла свой стакан, и под ним оказался кусочек хлеба.
— К достатку, — сказала она удовлетворенно. — Я и так знаю, что год будет хорошим. Но хлеб — это всегда хорошо.
Мы посидели еще немного, обсуждая произошедшее, строя догадки и предположения, а потом разошлись спать. Я лежала в постели, глядя в потолок, и слушала, как дышит рядом муж, как скрипят старые половицы дома, как воет ветер за окном. В голове крутились мысли о гадании, о желании, о ребенке, который, возможно, уже шел ко мне, невидимый, еще не зачатый, но уже существующий где-то там, в ином мире.
Я заснула с улыбкой на губах.
Следующие недели и месяцы стали испытанием. Сначала я ждала, проверяла календарь, считала дни, но ничего не происходило. Потом начала нервничать, раздражаться, сомневаться. Ольга звонила, спрашивала, как дела, и я отвечала уклончиво, не желая признавать поражение. Гадание, которое казалось таким многообещающим в ту зимнюю ночь, начало казаться глупостью, самообманом, жестокой шуткой.
Февраль прошел. Март. Апрель. Весна выдалась холодной и дождливой, и мой внутренний мир словно отражал погоду за окном — серый, унылый, без просветов. Я перестала ждать, перестала надеяться, почти смирилась с тем, что материнство — это не для меня, по крайней мере, сейчас. Муж поддерживал, как мог, но я видела в его глазах ту же тоску, то же разочарование, которое он старался скрыть за улыбками и шутками.
Май принес первое тепло, а с ним и новое отчаяние. Июнь был жарким, душным, и я проводила дни в полудреме, не в силах думать ни о чем, кроме своей неудачи. Июль начался с гроз и ливней, и где-то в середине месяца я вдруг подумала — а вдруг? Вдруг гадание было правдой? Вдруг нужно просто подождать еще немного?
Я отгоняла эту мысль, не давала ей укорениться, но она возвращалась снова и снова, как назойливая муха, от которой невозможно избавиться.
Двадцатого июля был выходной. Мы с мужем лежали на диване в гостиной, смотрели какой-то фильм на ноутбуке — скучную мелодраму, которую я выбрала только потому, что не хотелось думать. За окном светило солнце, но в доме было прохладно и тихо. Муж уже спал, его дыхание было ровным и глубоким, а я боролась с дремотой, пытаясь досмотреть фильм до конца.
Сон пришел внезапно, как приходят все настоящие сны, без перехода, без приготовления.
Я стояла на кухне. Не на нашей — кухня была другой, больше, светлее, с окнами, выходящими на дорогу. За этими окнами я увидела женщину. Она шла по дороге, по снегу, хотя в реальности за окном был июль. Женщина была одета в белое — белый платок, повязанный по-старинному, под подбородком, белое платье до самых пят. В руках она несла что-то, я не могла разглядеть что, но мне казалось важным это увидеть. Она приближалась к дому, и я знала, что она идет ко мне.
Женщина вошла в дом — я не видела, как она открыла дверь, она просто оказалась внутри. Она прошла через кухню, через коридор, и направилась в мою комнату. Я следовала за ней, не в силах остановиться, не в силах заговорить. В комнате, на моем диване, женщина положила свою ношу. Это были трое младенцев — маленькие, розовые, в белых пеленках. Она разложила их в ряд и отступила.
Все происходило в тишине. Ни звука, ни шороха, ни слова. Только я, женщина и трое младенцев на диване.
Младенец, который лежал посередине, открыл глаза. Они были большими, ясными, глубокими, и в них я увидела что-то знакомое, что-то, что я не могла объяснить. Младенец посмотрел на меня и сказал — его губы не двигались, голос звучал прямо у меня в голове:
"Ты моя мама. Я тебя выбрал".
Я проснулась рывком, резко, как человек, который падает и хватается за край пропасти. Сердце колотилось о ребра, руки дрожали, во рту было горько. Я села на диване, огляделась — комната, муж, ноутбук с заставкой фильма, солнечный свет за окном. Все было на своих местах. Но сон, этот сон, он не отпускал, он стоял перед глазами, живой, настоящий, страшный и прекрасный одновременно.
Муж шевельнулся и открыл глаза.
— Что случилось? — спросил он сонно. — Ты кричала?
— Нет, — прошептала я. — Нет, мне приснилось... мне приснился сон.
Я рассказала ему. Все, от начала до конца — кухню, женщину в белом, младенцев, голос, который сказал, что выбрал меня. Муж слушал молча, не перебивая, а когда я закончила, он просто улыбнулся и погладил меня по руке. Он не сказал ничего — ни утешения, ни объяснения, ни скепсиса. Только улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла и любви, что мне стало легче.
Две недели спустя приехали Ольга и Катя. Мы встретили их как обычно — с объятиями, разговорами, планами на выходные. Погода стояла прекрасная, и мы решили пожарить шашлыки в саду. Муж занялся мангалом, Ольга мариновала мясо, Катя накрывала стол, а я сидела на старой скамейке под яблоней и смотрела на них.
Разговор зашел о том самом гадании. Ольга вспомнила, как мы гадали в Святки, и спросила:
— Ну что, как там ваш цыпленок? Ждем маленькую Олю?
Я покачала головой.
— Нет, — сказала я. — Мне снился мальчик. Значит, будет Ильей.
— Ильей? — переспросила Катя. — Почему именно Ильей?
— Не знаю, — ответила я, и это была правда. Я действительно не знала, откуда взялось это имя, но была уверена, что сына нужно назвать именно так.
Подруги переглянулись и засмеялись, но я не обиделась. Я знала то, чего не знали они.
В начале октября, когда листья уже пожелтели и начали опадать, а воздух стал холодным и прозрачным, я сделала тест. Две полоски. Две долгожданные, выстраданные, невозможные полоски. Я смотрела на них и плакала — от счастья, от облегчения, от благодарности судьбе, богу, вселенной — всему, что сделало это возможным.
Всю беременность мне снились сны. Мне снился мальчик — маленький, с светлыми волосами и большими голубыми глазами. УЗИ подтверждало: мальчик. Я видела его улыбку, его ручки, его щечки, и каждый раз, просыпаясь, чувствовала, что он уже существует, уже ждет меня, уже любит.
За неделю до родов мне приснился последний сон. Я видела его очень отчетливо — светлые волосики, большие голубые глаза, улыбку, которая была предназначена только мне. Он смотрел на меня и улыбался, и я знала, что все будет хорошо.
Роды прошли легко, как будто кто-то невидимый помогал мне, вел, поддерживал. И когда мне положили на грудь моего сына, я увидела эти глаза. Те самые. Большие, голубые, красивые, из моего сна.
Мы назвали его Ильей.
Сейчас ему уже год. Он растет, учится ходить, говорит первые слова, смеется, плачет, живет своей маленькой, но важной жизнью. И каждый раз, когда он смотрит на меня своими большими голубыми глазами, я вспоминаю тот сон, ту женщину в белом, тот голос, который сказал: "Ты моя мама. Я тебя выбрал".
И когда я слышу где-нибудь фразу, что дети выбирают себе родителей, я улыбаюсь. Потому что я знаю — это правда.
