— Какая безвкусица! — Марья Степановна брезгливо двумя пальцами приподняла край нежно-кремовой занавески. — Это же просто кошмар. В воскресенье съезжу на рынок, подберу вам что-то приличное. А эти — в помойку. Или подарите тому, кого совсем не любите.
Я стояла у окна и молчала. Занавески мне нравились. И к стенам они подходили идеально. Но вслух, по обыкновению, я не проронила ни слова.
Мое главное несчастье — я слишком добрая. И терпеливая до безумия. С детства отец учил: «Катюша, выше голову, уступай людям, и они потянутся к тебе». Вот я и уступала. Росла тихоней, которая и мухи не обидит. И долгое время мне везло — встречались деликатные люди, никто не пытался забраться на шею или переделать мою жизнь по своему вкусу.
А потом появилась свекровь.
Марья Степановна — женщина с характером, который в народе называют «танковым». Энергии хоть отбавляй, голос такой, что стены дрожат, а взгляд пробивает насквозь. С первого знакомства она, видимо, раскусила мой мягкий нрав и решила: «О, подходящий объект для шефства! Пропадет же девка без моего присмотра».
Особенно ярко это проявилось, когда мы с Денисом объявили о свадьбе. Я витала в облаках, представляла пышное торжество с кучей гостей. Но Марья Степановна быстро опустила меня на землю.
— Катенька, милая, — ворковала она, вымарывая очередную фамилию из списка приглашенных, — зачем тебе столько родственников? Сделаем скромно, по-семейному. Уютно, душевно. Ты ведь девочка разумная.
Я кивала, искренне веря, что она печется о бюджете. В итоге Марья Степановна практически единолично организовала свадьбу. Нам с Денисом оставалось лишь исправно переводить деньги: на банкет, на украшение, на тамаду, которого она сама выбрала — какой-то дальний родственник, шутивший про тещу каждые две минуты.
Одна из подруг тогда сказала:
— Катька, тебе везет! Свекровь все берет на себя, никаких хлопот.
Да уж, везет. Ровно до того момента, как я вошла в зал ресторана. «Скромные семейные посиделки» оказались собранием из пяти человек с моей стороны и… тридцати с лишним с его. Какие-то соседи по даче, которых Денис видел пару раз, коллеги свекра, дальняя родня, о которой сам жених даже не слышал. Вот такие, по мнению Марьи Степановны, и были «самыми близкими людьми».
Я стояла в белом платье, смотрела на чужой праздник и давилась слезами. Из моего списка она безжалостно вычеркнула даже любимую тетку, заявив, что «надо экономить». А сама притащила всех, кого только смогла припомнить.
Я смолчала и тогда. Думала: «Ладно, это всего лишь один день. Главное — мы теперь муж и жена. После свадьбы заберем Дениса в свои руки, съедем от них, и будут в моем доме мои порядки».
Но жизнь распорядилась иначе. Своих денег на жилье не хватило, и первое время мы ютились у родителей Дениса. Это были месяцы хождения по минному полю. Я даже щи не могла сварить по своему вкусу.
— Кто же так картошку режет, Катя? — раздавалось за спиной. — Денис с детства привык крупными кусками. И перца меньше сыпь, у отца давление!
Я чувствовала себя не хозяйкой и даже не гостьей — стажером, который провалил испытательный срок. Все ждала, когда мы наконец съедем, надеясь, что расстояние излечит наши отношения.
И вот, свершилось! Денис прибежал с работы сияющий.
— Катька, нашел! Парень с моей работы сдает. Двушка в приличном районе, ремонт простой, но чистый. И цена — просто подарок!
Мы собрали чемоданы за вечер. Я была на седьмом небе. Перевозили вещи, я уже представляла, как будем завтракать вдвоем в тишине.
Но не успели мы распаковать и половины, как в замке повернулся ключ (Денис по доброте душевной выдал родителям дубликат сразу же). На пороге возникли свекор со свекровью. Марья Степановна вошла как главный ревизор.
— Господи, — выдохнула она, оглядывая почти пустую квартиру. — Ну и халупа. Стены унылые, углы пустые. Так, немедленно наводим порядок. Здесь полки прибьем, вон ту тумбочку — на помойку, от нее стариной несет.
Она носилась по комнатам, хлопала дверцами, переставляла коробки.
— Марья Степановна, — попробовала я возразить, — мы эту квартиру снимаем. Все эти полки, перестановки — их с разрешения хозяина надо делать.
Свекровь застыла, глядя на меня как на неразумное дитя.
— Катя, ты как маленькая, честное слово. Наглее надо быть, дочка! Завтра отец приедет с перфоратором, будем вешать, что надо.
Я стиснула зубы. Многое хотелось сказать, но воспитание — эта моя проклятая вежливость — снова сковала язык. Я посмотрела на Дениса, ища поддержки.
Он заметил мой взгляд, подошел, обнял за плечи, шепнул:
— Кать, не обращай внимания. Ты же знаешь маму — она добрая, просто хочет помочь. Покивай, а сделаем по-своему. Мы для них до сих пор дети, они думают, что мы сами даже хлеб купить не сможем. Перетерпи, а? Покомандует и уйдет.
И я терпела. Если бы вы знали, каких нервов мне это стоило. Каждый визит Марьи Степановны я чувствовала себя не хозяйкой, а нерадивой прислугой.
Денис все видел. Но молчал.
Долго я не могла понять, почему мой взрослый, самостоятельный муж перед матерью превращается в напуганного мальчишку. И однажды, после очередной «инспекции», он признался.
— Кать, не злись. Я понимаю, тебе тяжело. Но я не могу с ними ссориться. Не могу.
— Почему? — спросила я устало. — Мы взрослые люди. Сами платим за квартиру. Почему она решает, какие нам полки нужны?
— Короче, — он вздохнул, поднял на меня глаза, — у матери есть квартира. Старая, в центре, но хорошая. Та самая, где сейчас Наташка с мужем живет. Маме она от бабушки досталась. У нас договор: Наташка с семьей первое время поживет. А когда они свое жилье возьмут — ипотеку или еще что — квартира достанется нам. Мама обещала.
Я замерла. Теперь все становилось понятно. Свой угол для нас был спасением. Надоело отдавать половину зарплаты чужому дяде за съемную двушку, где даже гвоздь без спроса не вобьешь.
— Понимаешь, — продолжал Денис, — если мы сейчас с тобой в немилость попадем, если ты ей что-то резкое скажешь… можем вообще без квартиры остаться. Мама — она такая. Все припомнит, каждое слово.
Я медленно выдохнула.
— Значит, мое терпение — это первоначальный взнос за наше жилье?
— Можно и так сказать, — Денис виновато улыбнулся. — Потерпи, Кать. Немного осталось.
И я решила: ладно. Потерплю. Раз на кону такие ставки, побуду «божьим одуванчиком» еще немного.
Тем более, поползли слухи: Наташка с мужем наконец-то созрели. Они ходили по банкам, смотрели новостройки. Мы с Денисом жили в предвкушении. Уже мысленно паковали коробки, выбирали новую плиту. Казалось, свобода совсем близко.
Но однажды Денис вернулся от родителей не просто расстроенный — он был в ярости. Швырнул ключи на тумбу, прошел в комнату.
— Представляешь! — выкрикнул. — Наташка с ипотекой пролетела!
— Как? — я не верила ушам. — У нее же все было схвачено…
— Да не все! Игорь ее, оказывается, все это время работал без оформления, в конверте получал. По официальному доходу они не прошли. Отказ. Ни один банк.
— Обидно… Они же так рассчитывали. И что теперь?
Денис горько усмехнулся, сел на диван, обхватив голову.
— Самое интересное. Сумму, которую они собирались на первоначалку пустить, теперь потратят на капитальный ремонт в бабушкиной квартире. Понимаешь? Они никуда не съедут, Кать. Нам ничего не светит.
В комнате повисла тишина. Денис сидел, раздавленный. А я… я вдруг почувствовала пустоту внутри.
Вместо горечи пришла невероятная легкость. Все проглоченные обиды, все недосказанные слова вдруг стали бессмысленными. Шторы, полки — какая разница! Приза нет. Морковка на палочке оказалась муляжом.
Я поняла — больше не обязана молчать.
Момент наступил быстрее, чем я думала.
— Катя! Ты меня слышишь?
— Слышу, Марья Степановна. Зачем так громко?
— Я говорю, кинь мне на карту, я шторы куплю нормальные. Эти ваши тряпки — просто позор.
Я посмотрела ей в глаза.
— Не пойти ли вам, Марья Степановна, отсюда? — сказала я спокойно и четко.
Свекровь на секунду лишилась дара речи.
— Что? — медленно переспросила она, поворачиваясь. — Что ты сказала?
— Что слышали. Это моя квартира. Мы за нее платим. И висеть в ней будут те шторы, которые нравятся мне.
— Ты… ты как со мной разговариваешь? — Марья Степановна пошла на меня, пытаясь задавить. — Да я Денису сейчас позвоню!
— Звоните, — пожала я плечами. — Все, Марья Степановна. Хотите в гости — звоните заранее, ждите приглашения. А сейчас — на выход. Мне уборкой заниматься. И делать я это буду так, как считаю нужным.
Я буквально выпроводила ее за дверь. Она кричала про «неблагодарную девку» и что «ноги ее здесь больше не будет». Но когда дверь захлопнулась, в квартире воцарилась такая тишина, какой я не помнила с самого дня свадьбы.
Денис, конечно, дулся несколько дней. Ходил мрачный, вздыхал.
— Не надо было так, Кать, — говорил он за ужином. — Мать все-таки, пожилой человек. Надо было как-то помягче…
— Денис, — я посмотрела ему в глаза, — помягче она бы не поняла.
Ссора, впрочем, продлилась недолго. Помирились мы на первом же семейном празднике. Зато с тех пор как отрезало. Марья Степановна больше не лезла в наши шкафы, не комментировала интерьер. А советы давала только когда мы сами просили (что случалось крайне редко). Она быстро смекнула: «одуванчик» отрастил зубы, и кусаться будет больно.