В тот вечер за окном уже сгущались сумерки, когда в дверь позвонили. Я не ждал гостей — по правде сказать, я вообще редко кого ждал в последнее время. Жизнь моя текла размеренно и однообразно, как мутная вода в старой реке: работа, дом, кот, редкие вылазки в магазин. Звонок поэтому прозвучал как нечто инородное, нарушающее хрупкий покой моего существования.
Я отложил книгу, которую даже не читал, а просто смотрел в страницы, думая о своём, и пошёл открывать. За дверью стоял Дима — мой троюродный брат, с которым мы виделись последний раз, кажется, лет пять назад на чьих-то похоронах. Или свадьбе. Я уже и не помнил точно.
— Surprise! — воскликнул он, раскидывая руки в театральном жесте. — Ну что, братан, не ждал?
Я действительно не ждал. Совершенно. Дима стоял на пороге с небольшой спортивной сумкой через плечо, улыбаясь так, будто мы расстались только вчера на вокзале, обещая писать друг другу каждую неделю. Его лицо раскраснелось от холода — на улице стояла поздняя осень с её пронизывающим ветром и мелким, нудным дождём. Капли воды блестели в его волосах, напоминая маленькие бриллианты, хотя какие к чёрту бриллианты — обычная речная вода, смешанная с уличной пылью.
— Проходи, — сказал я, посторонившись. — Хотя бы позвонил заранее.
— А где приключения? — отмахнулся он, вваливаясь в прихожую и начиная стаскивать мокрые ботинки. — Спонтанность — это жизнь, брат. Планирование — это для офисных работников и бухгалтеров.
Я ничего не ответил. Просто закрыл дверь и подумал о том, что моя жизнь давно превратилась в одно сплошное планирование, только вот планировал я в основном ничего. Просто существовать. Просто плыть по течению.
Дима тем временем уже осваивался. Он повесил куртку на крючок — кстати, на тот самый, который я всегда оставлял свободным для себя, — и прошёл в комнату, оглядывая моё скромное жилище с видом туриста, впервые попавшего в провинциальный музей.
— Ничего так, — протянул он. — Скромно, но со вкусом. А где же ваш знаменитый семейный уют?
Я промолчал. Семейный уют умер вместе с моей женой три года назад. Но говорить об этом не хотелось — ни сейчас, ни вообще когда-либо.
— На кухню пойдём? — спросил я вместо ответа. — Или ты голоден?
— Не откажусь от чего-нибудь горяченького, — улыбнулся Дима, и в этой улыбке было что-то детское, непосредственное, совершенно не соответствующее его возрасту — ему уже перевалило за сорок. — И... виноват, душ бы не помешал. Дорога, знаешь ли.
Дорога. Он приехал из другого города — из Самары, если я не ошибался. Шесть часов на поезде или восемь на автобусе. Я не спрашивал, зачем он приехал. Может, просто так. Может, сбежал от чего-то. Может, искал что-то. Люди часто приезжают в чужие города в поисках ответов, которые не могут найти дома.
Я показал ему ванную, выдал чистое полотенце — оно лежало в шкафу уже давно, сухое и пахнущее лавандой, потому что именно таким стиральным порошком пользовалась когда-то жена, и я продолжал покупать его по привычке, словно пытаясь удержать в доме хоть что-то от неё. Пока Дима плескался в ванной, я заглянул в холодильник. Там было пустовато — полка на половину пуста, и ни о каком застолье речи идти не могло. Значит, нужно было идти в магазин.
И вот тут я совершил ошибку. Нет, не ошибку — я принял решение. Решение, которое привело к утреннему конфузу. Я решил, что раз уж гость нагрянул нежданно-негаданно, то и встречать его следует подобающе. Купил водку. Две бутылки. И кое-какую закуску — колбасу, сыр, чёрный хлеб, пару баночек шпрот. Смертельный набор для одинокого мужчины, который не умеет готовить.
Когда Дима вышел из ванной — распаренный, в моём старом халате, который я ему одолжил, — он одобрительно кивнул, увидев накрытый стол.
— Ну, брат, даёшь! — присвистнул он. — А говорил — не ждал.
— Не ждал, — подтвердил я. — Но это не значит, что не рад.
И мы сели. Сели друг напротив друга за маленьким кухонным столом, покрытым выцветшей клеёнкой в цветочек — ещё одним напоминанием о прошлой жизни, — и начали разговор. А что такое разговор двух мужчин, которые давно не виделись и которые понимают, что их связывает только кровь, а не души? Это ритуал. Ритуал заполнения пустоты словами, которые на самом деле ничего не значат.
— Как ты? — спросил Дима, разливая водку по рюмкам.
— Нормально, — ответил я. — Работаю. Живу.
— А личная жизнь?
Я помолчал. Личная жизнь. Какая личная жизнь? Она закончилась три года назад, в один ужасный день, когда телефон зазвонил в три часа ночи, и голос на том конце сказал что-то про больницу и реанимацию. Но вслух я сказал только:
— Нет личной жизни. Кот вот есть.
— Кот? — Дима оживился. — А я и не знал! Покажешь?
Я встал и пошёл в спальню. Тимофей — мой кот, полуперсидской породы, с шерстью цвета топлёного молока и наглым взглядом зелёных глаз — лежал на кровати, вытянувшись во весь рост. Он услышал мои шаги, приподнял голову, посмотрел на меня с тем выражением, которое бывает только у котов: смесь презрения, скуки и ленивой заинтересованности.
— Тима, — позвал я. — Иди познакомься.
Тимофей не двинулся с места. Он только моргнул — медленно, словно говоря: «Я тебя вижу, я тебя слышу, но мне абсолютно всё равно». Коты — они такие. Они знают, кто в доме хозяин, и это точно не человек.
Я взял его на руки — он был тяжёлым, откормленным на сухом корме премиум-класса, который я покупал в специализированном магазине, потому что обычный он не ел, привереда, — и принёс на кухню.
— Ого, — сказал Дима, разглядывая животное. — Красавец. И сколько ему?
— Четыре года, — ответил я, усаживая Тимофея на свободный стул. Кот немедленно свернулся калачиком и закрыл глаза, всем видом демонстрируя полное безразличие к гостю.
— Чистопородный?
— Полукровка. Мать была персидская, отец — неизвестной породы, с улицы. Но характер — тот ещё. Сволочь, если честно.
— Плохой? — удивился Дима.
— Не то чтобы плохой. Просто... кот. Со своими представлениями о мире. Ласковый, когда хочет есть. Наглый, когда сыт. И совершенно бесцеремонный в своих желаниях.
Дима рассмеялся. Его смех был громким, искренним, заполнявшим кухню. Мне даже стало немного не по себе от этого звука — я отвык от громких звуков в доме. Тишина стала моим постоянным спутником.
Мы выпили. Первую рюмку — за встречу. Вторую — за родителей, которые уже давно умерли. Третью — за прошлое, которое нельзя изменить. Четвёртую — за будущее, которого может и не быть. Разговор тек вяло, с паузами, которые становились всё длиннее. Дима рассказывал о своей работе — он что-то продавал, то ли станки, то ли оборудование для заводов, — о женщинах, которые появлялись и исчезали из его жизни с пугающей быстротой, о друзьях, которые становились всё более далёкими. Я слушал и кивал, втягивая в себя алкоголь.
Водка — странная вещь. Сначала она делает тебя разговорчивым, потом — задумчивым, а потом — просто выключает. Я не помню, во сколько мы открыли вторую бутылку. Не помню, о чём говорили ближе к полуночи. Не помню, как Дима оказался на раскладушке, которую я достал из кладовки и которая громко скрипела каждый раз, когда он переворачивался.
Помню только обрывки. Тимофей, ушедший спать в ногах — он всегда спал в ногах, грел меня зимой и раздражал летом. Громкий голос Димы, рассказывающего какой-то анекдот. Мой собственный смех — тоже громкий, непривычный для меня самого. И темнота за окном — плотная, осенняя, непроглядная.
Утро наступило не сразу. Оно приходило постепенно, через тяжелую пелену в голове и сухость во рту. Я проснулся от шума на кухне — звякала посуда, кто-то ходил, открывал холодильник. Звуки были резкими, болезненными для моего состояния.
«Тимофей», — подумал я, ещё не открывая глаз. Кот любил устроить утренний концерт, особенно если его миска пустела. Он мог часами бродить по кухне, опрокидывая всё, что плохо лежало, и требуя еды своим противным, тонким голосом.
Голова раскалывалась. Внутри черепа словно сидел маленький гном с молотком и методично стучал по вискам. Я открыл глаза — свет брызнул в них острой болью. Закрыл снова. Полежал немного, пытаясь собрать разрозненные фрагменты вчерашнего вечера. Гость. Дима. Водка. Разговоры. Много водки. Очень много разговоров.
Шум на кухне продолжался. Нужно было вставать. Нужно было накормить кота и, возможно, поговорить с гостем, если тот уже проснулся. Но тело было тяжелым, непослушным, словно чужим. Я заставил себя сесть. Комната поплыла перед глазами.
— Тима, — прохрипел я, голос не слушался. — Заткнись, скотина.
Кот, конечно, не заткнулся. Он продолжал свои манипуляции на кухне. Я встал, держась за стену, и медленно поплёл на звук. Каждое движение давалось с трудом. Внутри всё горело от обезвоживания и последствий вчерашнего.
Я остановился в дверях кухни. Глаза ещё не привыкли к свету. Сил было мало. Злость на кота — иррациональная, утренняя, от плохого самочувствия — клокотала внутри.
— Тима! — заорал я что было сил. — Пидор плоскомордый! Уйди с кухни, скотина!
После этих слов силы оставили меня окончательно. Я поплёлся обратно в спальню, упал на кровать и провалился в сон — тяжёлый, беспокойный, полный странных снов, в которых коты говорили человеческими голосами, а Дима превратился в огромное пушистое животное.
Второе пробуждение было более мягким. Голова уже не так болела, а свет не резал глаза. Я полежал немного, приходя в себя, потом вспомнил вчерашнее — и гостя. Дима! Я же не один в квартире.
Я встал, оделся — насколько это было возможным в моём состоянии — и пошёл на кухню. Дима уже сидел за столом, перед ним стояла открытая банка пива —显然 он сходил в магазин, пока я спал, — и смотрел в окно с отсутствующим выражением лица.
— Доброе утро, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал бодро.
Дима вздрогнул и обернулся. Его лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги. Он выглядел не лучше меня. Может, даже хуже.
— Доброе, — отозвался он. — Если оно доброе.
Я сел напротив него. Молчание повисло в воздухе — неловкое, липкое. Обычно после обильных возлияний мужчины либо громко разговаривают, вспоминая вчерашнее, либо молчат, пережидая похмелье. Мы выбрали второе.
— Пиво будешь? — спросил Дима, кивнув на холодильник.
— Наверное, — ответил я. — Сначала воды.
Я налил себе стакан воды и выпил мелкими глотками. Холодная жидкость прошла по горлу, немного облегчив сушь. Дима тем временем достал из холодильника ещё одну банку и протянул мне.
— Старик, — начал он, когда я открыл банку. — Ты извини, конечно, что я утром разбудил тебя рано. Сушняк совсем одолел. Хотел воды найти, вот и шумел.
— Ничего, — отмахнулся я. — Я сам проснулся.
— Да, но... — Дима запнулся, глядя на меня странно. — Я всё понимаю. И не обижаюсь. Но всё-таки...
Он снова умолк. Я ждал. Было в его голосе что-то такое, что заставляло ждать продолжения.
— Слушай, — произнёс он наконец. — Я вроде ни японец, ни казах. Почему же — плоскомордый?
Я моргнул. Слова не сразу дошли до моего затуманенного мозга. Плоскомордый? Я говорил «плоскомордый»? И тогда, словно вспышка, пришло воспоминание. Утро. Кухня. Мой крик. «Тима, пидор плоскомордый!» И сейчас я вспомнил ещё кое-что. Тимофей — наглая, ленивая скотина — спал вчера в ногах. Всю ночь. Он не уходил с кухни. Он вообще не был на кухне утром.
На кухне был Дима. Мой гость. Мой брат. Которого я обозвал плоскомордым пидором.
Лицо моё, наверное, приняло совершенно нелепое выражение. Дима смотрел на меня, и в его взгляде была странная смесь обиды и юмора. Он понимал. Понимал, что это ошибка, что я не хотел его оскорбить. Но всё равно было... неловко. Очень неловко.
— Господи, — выдохнул я. — Дима... Я думал... Кот...
— Я так и понял, — кивнул он. — Потом. Когда ты уже ушёл. Сначала-то я подумал... Ну, мало ли. Может, у вас тут такие шутки. Или я чем-то обидел.
— Нет, что ты! — замахал я руками. — Это Тимофей! Он... он персидский, понимаешь? У него морда плоская! Плоскомордый — это про него! Я ему каждое утро так говорю! Ну, или почти каждое!
Дима рассмеялся. Смех был всё ещё немного натянутым, но уже искренним.
— Тимофей, значит, — повторил он. — А я-то думал — может, у меня лицо во сне изменилось. Или ты увидел что-то, чего я сам не замечал.
Мы оба смеялись. Громко, искренне, до слёз. Смех двух мужчин, которые только что пережили нелепейшую ситуацию и теперь пытались разрядить напряжение. Тимофей — настоящий виновник всей этой истории — появился в дверях кухни. Он посмотрел на нас с привычным презрением, подошёл к своей миске и уселся рядом, глядя на меня выжидающе.
— Вот он, — сказал я, указывая на кота. — Вот эта плоскомордая скотина. Спал себе спокойно в ногах, пока я орал на него, а на кухне был ты.
— Невезучий ты, брат, — ухмыльнулся Дима. — С котами не повезло. С родственниками — тоже.
— Почему это с родственниками? — возмутился я.
— Ну, — развёл он руками. — Есть у меня родственник, который называет меня плоскомордым пидором. Не каждый день такое услышишь.
Мы расхохотались снова. Пиво помогало. Похмелье отступало, уступая место веселью и благодарности за то, что всё обошлось без серьёзных обид.
— Знаешь, что мы должны сделать? — сказал Дима, поднимая банку. — Мы должны выпить за это. За прояснение неловкой ситуации.
— Нужно было ещё вчера перестать пить, — покачал я головой. — Но, наверное, ты прав.
Мы чокнулись банками. Пиво было холодным и приятным. За окном продолжалась осень — серая, дождливая, совершенно обычная. Но внутри кухни было тепло. Не от батареи — а от чего-то другого. От присутствия другого человека. От возможности говорить, смеяться, быть понятым.
Дима уехал на следующий день. Его визит был коротким — всего одна ночь, один вечер, одно утро. Но после его отъезда в доме стало... не так пусто. Может, потому что я понял: существуют люди, которые могут приехать нежданно, и это не будет катастрофой. Существуют люди, с которыми можно поссориться из-за недоразумения и помириться через час. Существуют люди, которые назовут тебя плоскомордым — и ты простишь.
Тимофей по-прежнему спит в ногах. По-прежнему требует еды своим тонким, противным голосом. По-прежнему смотрит на меня с презрением. Я по-прежнему злюсь на него по утрам. Но теперь, когда я кричу на него — а я кричу, потому что характер у меня не сахар, — я вспоминаю тот день. И улыбаюсь.
Плоскомордый. Всё-таки это точное слово. Персы — они все такие. Морда плоская. Нос курносый. Глаза выпученные. Но красивые, чёрт возьми. И наглые до невозможности.
А ещё я понял кое-что важное. Одиночество — оно не лечится котами. Коты — это просто компаньоны, такие же одинокие, как и их хозяева. Настоящее лечение — это люди. Нежданные гости. Неловкие разговоры. Утренние крики на пустом месте. И смех — громкий, искренний, смех над самой глупой ситуацией.
Вот такая история. Ничего особенного, если подумать. Просто гость приехал. Просто кот виноват. Просто брат не обиделся. Но иногда из таких маленьких, незначительных событий складывается то, что называется жизнью. И она продолжается — с котами, гостями, похмельями и неловкими моментами. Продолжается, пока мы способны смеяться над собой.
