Всем привет, друзья!
Шоссе Витебск — Полоцк. Здесь, у деревни Мазурино, каждый клочок земли стал крепостью. Оборону на этом направлении держала рота старшего лейтенанта Кайдаша.
За низиной — Медведи. Там фашист. Притаился, зверьём поглядывает на наши позиции. Между нами и врагом — зыбкое болото. Через него, словно ниточка судьбы, тянется узкая тропа. И на этой тропе, в кольцевом окопе, залегли десять наших пулемётчиков. Десять стволов, прикрывающих подступы к Мазурину. Место опасное, от соседей отрезанное топью.
Наблюдатели вскоре донесли: противник зашевелился. Ведёт рекогносцировку. Щупает, прощупывает подходы к кольцевому. Сомнений не оставалось — готовится поиск. Нужен врагу «язык».
Ночью грянул артиллерийский налёт. Снаряды рвали землю, перемешивали траншею с грязью. В дыму и гари в окоп ворвались немецкие разведчики в серо-зеленых мундирах. Схватка была яростной и короткой. Командир пулемётчиков в самом начале боя упал, сражённый осколком. Кровь хлестала по лицу. Старший сержант Емельяненко, кряжистый сибиряк, подхватил командира на руки, отнёс в землянку, а сам сразу — наверх.
Остался он за старшего. Осталось у него восемь бойцов да два пулемёта. Прислушался Емельяненко в темноту — и сердце дрогнуло: левый пулемёт молчит. Словно язык отрезало. Значит, там фриц.
Рванул он по траншее. За поворотом — немец. Пригнувшись, возится с чем-то внизу. Увидел Емельяненко — вытянулся во весь рост. В одной руке врага разряженный автомат, в другой — магазин с патронами. Емельяненко вскинул свой ППШ, жмёт на спуск... Тишина. Магазин — пуст.
Секунда. Другая. Стоят друг против друга, разделённые метром. Никто не стреляет. Про ножи, висящие на поясах, оба в запале забыли. Только глаза горят. Чья возьмёт? Кто первым опомнится?
Минута тянется как вечность. И тут фашист, видимо, решил, что русский уже сломлен, что он — добыча. Тянет руку. Длинные белые пальцы касаются плеча Емельяненко. Трогает. Мол, иди за мной, сдавайся.
Дальнейшее укладывается в одно мгновение.
— Кулак у меня как мина вперёд рванулся, — рассказывал потом наутро в штабе батальона старший сержант. Голос у него был хриплый, но спокойный. Глаза смотрели прямо. — Немец отлетел в другой конец траншеи, переполз через бруствер и побежал. Я ему даже автомат его бросил вдогонку.
Слушали его бойцы, переглядывались. Командир Писарев, суровый человек, не удержался, упрекнул: «Живой бы немец и нам пригодился». Емельяненко только руками развёл. Виновато так, по-мужицки, но с непоколебимой правдой в голосе:
— Да ведь он же рукой до меня дотронулся. Понимаете? Вот тут. — Он ткнул себя в плечо. — Я и сам не знаю, как у меня всё дальше получилось. Словно пружина разжалась.
Оглядел он всех по-свойски, будто просил понять его до конца, и повторил, чеканя каждое слово:
— Честное слово! Если бы он не протянул ко мне своей поганой руки!.. А то ведь подумал, что я могу за ним с обороны уйти. Вот фриц!
Писарев смотрел на старшего сержанта и понимал главное. Есть вещи, которые сильнее устава, сильнее холодного расчёта. Ненависть к захватчику. Та, что живёт в крови, что готова взорваться порохом от одного лишь прикосновения врага. С такой ненавистью ни на шаг назад не отступишь.
Четыре раза кряду бросались фашисты на этот кольцевой окоп. Четыре раза пытались взять языка. Искали слабину, искали трусость. Не нашли.
В тот день в душе командира Писарева окрепла уверенность, которая передалась каждому бойцу батальона.
Выстоим. Отобьёмся. Победим.
★ ★ ★
ПАМЯТЬ ЖИВА, ПОКА ПОМНЯТ ЖИВЫЕ...
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!
~~~
Ваше внимание — уже большая поддержка. Но если захотите помочь чуть больше — нажмите «Поддержать» в канале или под статьёй. От души спасибо каждому!