Утро после первой ночи в его объятиях. Я проснулась раньше него, чувствуя, как его рука лежит на моей талии. Сердце колотилось так, что, казалось, разбудит его. Я должна была встать. Должна была сбегать на кухню, сварить кофе, сделать вид, что ничего не произошло. Но я не могла. Потому что впервые за десять лет мне не хотелось играть. Мне хотелось просто лежать и чувствовать его тепло. А когда он проснулся и посмотрел на меня, я сделала то, что делаю всегда, когда становится страшно: я сбежала. Но он успел заметить дрожь в моих руках.
Сбой программы
Алена проснулась оттого, что кто-то дышал ей в затылок.
Она открыла глаза и замерла. Артем. Его рука лежала на ее талии. Пальцы — на голой коже между краем майки и поясом шорт. Она не помнила, когда они придвинулись друг к другу. Не помнила, как его рука оказалась там.
Она лежала не двигаясь, боясь дышать.
Его дыхание было ровным, глубоким. Он спал. Она чувствовала, как его грудь прижимается к ее спине, как его колени касаются ее ног. Они лежали, как две ложки в ящике стола. Тесно. Близко. Неправильно.
Это неправильно, — сказала она себе. — Ты здесь не для этого. Ты наемница. Актриса. Твоя задача — играть, а не чувствовать.
Она осторожно попыталась выскользнуть из его объятий.
Его рука сжалась сильнее.
— Не двигайся, — прошептал он хриплым со сна голосом.
— Ты не спишь?
— Сплю.
— Ты разговариваешь во сне?
— Только когда кто-то пытается сбежать.
Она замерла.
Он притянул ее ближе. Уткнулся носом в ее волосы. Вдохнул.
— Ты пахнешь цветами, — сказал он.
— Это шампунь.
— Нет. Это ты.
Она не знала, что ответить. Ее сердце колотилось так, что, казалось, он чувствует это спиной.
— Нам нужно вставать, — сказала она.
— Зачем?
— У тебя встреча. У меня дела.
— Какие дела?
— Я... — Она запнулась. У нее не было дел. Вообще. Никаких. Творческий кризис означал, что ей не звонили режиссеры, не присылали сценариев, не ждали на пробах. У нее было только это. Только он.
— Нет у тебя дел, — сказал Артем, словно прочитал ее мысли. — Лежи.
— Я не могу просто лежать.
— Почему?
— Потому что я привыкла что-то делать. Готовить, играть, притворяться. Я не умею просто быть.
Он развернул ее к себе. Они лежали лицом к лицу. Его глаза были серьезными, без обычной насмешки.
— Тогда учись, — сказал он.
— Я не знаю как.
— Смотри на меня. Дыши. Не думай о том, что должна сделать. Думай о том, что чувствуешь.
Она посмотрела в его глаза. Серые, с темным ободком вокруг зрачка. Она видела их раньше сотни раз, но никогда — так близко.
— Я чувствую страх, — сказала она.
— Чего?
— Что это закончится. Что ты проснешься и поймешь, что я не та, кто тебе нужен.
— А кто мне нужен?
— Не знаю. Кто-то проще. Кто-то, кто не разрушает мужчин.
Он нахмурился.
— Ты не разрушаешь, Алена. Ты строишь. Ты спасла мой бизнес. Ты заставила меня посмотреть на Шмелева другими глазами. Ты...
— Я играла роль.
— Не играла. — Он приподнялся на локте, глядя на нее сверху вниз. — Ты можешь сколько угодно говорить про контракт и роли, но я видел твои глаза, когда ты смотрела на афишу матери. Я видел, как ты дрожала, когда рассказывала про Андрея. Это не игра.
— Я хорошая актриса.
— Актриса играет чужие эмоции. А это были твои.
Она отвернулась.
Он взял ее за подбородок, повернул к себе.
— Не прячься.
— Я не прячусь.
— Прячешься. Ты всегда прячешься, когда становится страшно. За стеной. За подушками. За ролью.
Она смотрела в его глаза и чувствовала, как стена, которую она строила годами, осыпается.
— Что ты хочешь от меня услышать? — спросила она.
— Правду.
— Я не знаю, что это.
— Скажи, что чувствуешь.
Она молчала долго. Так долго, что он уже открыл рот, чтобы что-то сказать.
— Мне страшно, — выдохнула она. — Мне страшно, потому что я не понимаю, где заканчивается роль и начинаюсь я. Потому что каждое утро я просыпаюсь и не знаю, кто я — твоя жена или актриса, которую наняли. Потому что я боюсь, что если перестану играть, ты увидишь меня настоящую и...
— И что?
— И поймешь, что меня настоящую не за что любить.
Он смотрел на нее.
Потом наклонился и поцеловал в лоб. Легко. Невесомо.
— Дура, — сказал он.
Она не успела возмутиться. Он прижал ее к себе, уткнулся лицом в ее волосы.
— Я уже вижу тебя настоящую, — сказал он. — Ту, которая боится пауков и не умеет готовить сложные блюда. Ту, которая плачет над афишей матери. Ту, которая не смогла разрушить человека, потому что у нее слишком доброе сердце.
— У меня нет доброго сердца.
— Есть. Просто ты боишься это показывать.
Она хотела возразить, но не нашла слов.
Они лежали так еще долго. Она чувствовала биение его сердца. Ровное, спокойное. И свое — бешеное, сбивчивое.
Он прав, — подумала она. — Я прячусь. Всю жизнь прячусь. За маской стервы, за ролью роковой женщины, за контрактом. А сейчас маска трещит.
И я не знаю, кто я без нее.
Побег
Она все-таки сбежала на кухню.
Когда Артем пошел в душ, она натянула джинсы, свитер, собрала волосы в пучок и принялась за готовку. Яйца, сыр, помидоры, кофе. Она делала все механически, не думая, не чувствуя.
Так легче. Когда руки заняты, голова молчит.
Она резала помидоры, когда услышала его шаги.
— Яичница с помидорами? — спросил он, входя на кухню.
— Да.
— Ты вчера делала яичницу с сыром.
— Сегодня с помидорами.
Он подошел, встал рядом, заглянул через плечо.
— Ты режешь помидоры как актриса, которая играет повариху.
Она замерла с ножом в руке.
— Что?
— Красиво, но неэффективно. Смотри.
Он взял у нее нож, встал за спиной, обхватил ее руку своей. Она чувствовала его тепло, его дыхание на своей щеке.
— Держи нож вот так, — его голос звучал низко, почти шепотом. — Пальцы подгибаешь, чтобы не порезаться. И режешь не от плеча, а от запястья.
Он провел ее рукой, разрезая помидор на ровные дольки.
— Видишь? Быстрее и безопаснее.
Она смотрела на его пальцы, лежащие поверх ее. На широкие ладони, которые совсем недавно обнимали ее во сне.
— Артем, — сказала она.
— Мм?
— Ты специально это делаешь?
— Что именно?
— Подходишь близко. Дышишь в шею. Учишь резать помидоры.
Он усмехнулся.
— А ты специально сбегаешь на кухню, когда становится страшно?
Она промолчала.
Он отпустил ее руку, взял тарелку и выложил на нее нарезанные помидоры.
— Я не буду давить, — сказал он. — Но когда ты будешь готова перестать сбегать, я буду здесь.
Он взял чашку кофе и вышел из кухни.
Алена осталась одна.
Она смотрела на помидоры, нарезанные его рукой, и чувствовала, как внутри все переворачивается.
Он видит меня насквозь. Каждый побег, каждую стену, каждую роль. И он все равно остается.
Почему?
Почему он не вышвырнет меня, как другие?
Почему он учит меня резать помидоры?
Она не знала ответов.
Но знала одно: сегодня она впервые за долгое время не хотела играть. Она хотела просто сесть с ним за стол, выпить кофе и смотреть, как он ест ее яичницу.
Она взяла тарелку и пошла в гостиную.
Завтрак
Он сидел в кресле, читая новости в телефоне. Когда она вошла, поднял голову.
— Ты не сбежала, — сказал он.
— Я не сбегала. Я готовила завтрак.
— Ты готовила завтрак, потому что хотела сбежать. Но вернулась. Это прогресс.
Она поставила тарелку перед ним, села напротив.
— Ты всегда такой? — спросила она.
— Какой?
— Наблюдательный. Ты замечаешь каждую мелочь. Каждый побег. Каждую дрожь.
— Я бизнесмен. Я привык замечать детали.
— И что ты видишь сейчас?
Он отложил телефон, посмотрел на нее.
— Я вижу женщину, которая боится. Не меня, не контракта, не прошлого. Она боится, что если перестанет играть, то не понравится сама себе.
Алена опустила глаза.
— Это правда? — спросил он.
— Не знаю. — Она сжала чашку. — Я никогда не пробовала быть собой. Я не знаю, кто это.
— Это та, кто сейчас сидит передо мной. В джинсах, без макияжа, с пучком на голове. Которая делает яичницу каждое утро, хотя терпеть не может готовить.
— Я терпеть не могу готовить, потому что мать меня не научила.
— А что она тебе дала?
Алена задумалась.
— Она дала мне талант. И боль. — Она подняла глаза. — Она научила меня, что любить опасно. Что те, кого любишь, предают. Что лучше быть стервой, чем дурой.
— А ты веришь в это?
— Верила. — Она помолчала. — Сейчас не знаю.
Он протянул руку, накрыл ее ладонь.
— Я не предам, — сказал он.
— Ты не можешь этого знать.
— Могу. Я знаю себя.
— Ты знаешь себя, когда все под контролем. А когда контроль рухнет? Когда я сделаю что-то, что ты не сможешь простить?
Он сжал ее руку.
— Что ты можешь сделать такого, что я не смогу простить?
Она хотела сказать: «Я могу влюбиться. Я могу остаться. Я могу перестать играть и стать той, кого не за что любить».
Но вместо этого сказала:
— Я не знаю.
— Тогда не придумывай проблем там, где их нет.
Он отпустил ее руку, взял вилку и начал есть.
Алена смотрела на него. На то, как он ест ее яичницу. Как отпивает кофе. Как смотрит в окно, щурясь от утреннего солнца.
Он красивый, — подумала она. — Не как мужчины с обложек. А по-настоящему. Тем, что не пытается быть кем-то другим.
И он видит меня. Настоящую.
Ту, которую я сама не знаю.
— О чем задумалась? — спросил он.
— О том, что ты слишком много знаешь обо мне, — сказала она.
— Это плохо?
— Опасно.
— Для кого?
— Для нас обоих.
Он отодвинул тарелку.
— Алена, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты кое-что поняла. Я не нанимал тебя, чтобы ты играла роль. Я нанял тебя, чтобы ты помогла мне получить наследство. Но сейчас...
Он замолчал.
— Что сейчас? — спросила она.
— Сейчас я не знаю, зачем ты здесь. Я знаю только, что хочу, чтобы ты осталась.
У нее перехватило дыхание.
— На год? — спросила она.
— Нет. Дольше.
— Насколько дольше?
Он посмотрел на нее.
— Я не знаю. Я не умеем планировать то, что не поддается расчетам.
Она улыбнулась. Впервые за утро — искренне.
— Ты — прагматик, Артем Иванов. Ты все просчитываешь.
— Ты научила меня, что не все в жизни просчитывается.
— Я?
— Ты.
Он встал, убрал тарелку в раковину. Повернулся к ней.
— Сегодня вечером корпоратив. Ты поедешь со мной.
— Я помню.
— Я хочу, чтобы ты была там не как актриса.
— А как кто?
— Как моя жена.
— Я и так твоя жена.
— Нет. Ты играешь роль моей жены. Я хочу, чтобы ты перестала играть.
Она смотрела на него.
— А если я не умею?
— Умеешь. — Он подошел, взял ее за руку, поднял со стула. — Ты умеешь. Просто боишься.
— Боюсь.
— Не бойся. Я рядом.
Он поцеловал ее в лоб.
Простое прикосновение. Но от него у нее задрожали колени.
— Вечером, — сказал он. — Будь собой.
Он ушел в спальню переодеваться.
Алена осталась стоять посреди кухни.
Быть собой.
Кем?
Женщиной, которая любит его?
Которая уже не представляет жизни без него?
Которая каждое утро просыпается и первым делом ищет его взгляд?
Она закрыла глаза.
Сбой программы, — подумала она. — Полный, безвозвратный сбой.
Я не играю.
Я люблю.
И это самое страшное, что случалось в моей жизни.
Потому что если он узнает, что я настоящая, он поймет: меня настоящую не за что любить.
И тогда я потеряю все.
Продолжение следует...