Первая ночь в его спальне прошла без подушек-барьеров, но с правилом: не пересекать невидимую границу. Я легла на правую сторону, он — на левую. Полметра свободы и десять сантиметров до пропасти. Я думала, что смогу контролировать себя. Но во сне мое тело забыло, что я здесь — наемница, а не женщина. Когда я проснулась в его объятиях, я поняла: сбой программы случился. И он тоже это понял.
Первая ночь в одной постели
Спальня Артема пахла деревом и мужским одеколоном.
Алена стояла у кровати, сжимая в руках край одеяла, и чувствовала себя так, будто вышла на сцену без текста. Она знала, что должна лечь. Должна закрыть глаза и сделать вид, что ничего не происходит.
Но происходило всё.
— Ты так и будешь стоять? — голос Артема прозвучал из-за спины.
Она обернулась. Он стоял в дверях ванной, вытирая волосы полотенцем. Футболка облегала еще влажное после душа тело. Алена перевела взгляд на кровать.
— Выбираю сторону, — сказала она.
— Правую.
— Почему?
— Потому что я сплю на левой. Так сложилось.
Она забралась на правую сторону, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок. Артем выключил свет, и комната погрузилась в темноту.
Он лег рядом.
Алена чувствовала его присутствие всем телом. Тепло, исходящее от его кожи. Дыхание, которое сначала было ровным, а потом — она знала — сбилось.
Между ними было полметра.
Целая пропасть.
— Не спишь? — спросил он через минуту.
— Нет.
— Я тоже.
Она слышала, как он поворачивается на бок. Как подушка шуршит под его головой.
— Алена.
— Мм?
— Ты боишься?
Вопрос повис в темноте. Она помнила, как он спрашивал то же самое в прошлый раз, когда ворвался в ее спальню. Тогда она ответила: «Тебя? Помилуйте».
Сейчас она не могла так.
— Боюсь, — сказала она тихо.
— Чего?
Она молчала. Слова застревали в горле. Как объяснить, что она боится не его, а себя? Что она чувствует, как стена, которую строила годами, трещит под напором его близости?
— Того, что не смогу уйти, когда кончится год, — сказала она наконец.
Артем молчал так долго, что она подумала — он уснул.
Потом она почувствовала, как он протянул руку. Его пальцы нашли ее ладонь под одеялом.
— Не думай о годе, — сказал он. — Думай о сегодня.
— Это не в моей привычке.
— Привычки меняются.
Он не отпускал ее руку. Она не вырывала.
Они лежали так, держась за пальцы, как дети, которые боятся темноты. И это было странно — два взрослых человека, циничных, битых жизнью, которые боятся отпустить друг друга.
— Расскажи мне что-нибудь, — попросил Артем.
— О чем?
— О себе. Не о матери, не о работе. О себе. Чего ты боишься? Что любишь? О чем мечтаешь?
Алена усмехнулась в темноте.
— Ты серьезно? Сейчас, посреди ночи?
— Самый честный разговор — ночью. Днем мы играем роли.
Она задумалась.
— Я боюсь пауков, — сказала она.
— Это несерьезно.
— Ты спросил. Я ответила. — Она помолчала. — Еще я боюсь, что однажды проснусь и пойму, что моя жизнь прошла, а я так и не сыграла главную роль.
— Ты играешь ее сейчас.
— Сейчас я играю роль жены. Это не главная роль.
— А какая — главная?
Она долго молчала.
— Та, где я буду собой. Не стервой, не роковой женщиной, не наемницей. Просто Аленой. Которая боится пауков и не умеет готовить сложные блюда.
— И что ты делаешь, чтобы сыграть эту роль?
— Ничего. — Она вздохнула. — Я даже не знаю, кто я, когда не играю.
Его пальцы сжали ее руку.
— Я помогу тебе узнать.
— С чего ты взял, что сможешь?
— Потому что я вижу тебя, Алена. Не ту, которую ты показываешь на людях. Ту, которая спит на правой стороне кровати и боится, что ее не полюбят по-настоящему.
Она замерла.
— С чего ты взял, что я этого боюсь?
— Потому что я боюсь того же.
Тишина.
Алена чувствовала, как слезы подступают к глазам. Она не плакала при мужчинах. Никогда. Это было правилом, которое она установила после Андрея. Слезы — это слабость. Слабость — это проигрыш.
Но сейчас она была в темноте. И он не видел.
— Артем, — шепнула она.
— Да?
— Убери подушку.
— Какую?
— Ты положил подушку между нами. Я чувствую.
Он засмеялся тихо, почти беззвучно.
— Это ты положила.
— Я?
— Ты во сне. Вцепилась в нее, как в спасательный круг.
Она нашарила рукой подушку. Действительно, между ними образовался барьер — пуховой, мягкий, но надежный.
Она отбросила его в сторону.
— Больше никаких подушек, — сказала она.
— Договорились.
Он переплел их пальцы и замолчал.
Алена лежала, чувствуя его руку в своей, и думала о том, что впервые за долгое время ей не нужно строить стену. Можно просто быть. Дышать. Слушать его дыхание.
Она заснула под утро, когда небо за окном начало сереть.
Сбой программы
Алена проснулась от того, что ей было жарко.
Она открыла глаза и замерла.
Она лежала, прижавшись спиной к Артему. Его рука обнимала ее за талию. Лицо уткнулось в ее волосы. Он дышал ровно, глубоко — спал.
Когда? Когда это случилось?
Она не помнила, как придвинулась. Как его рука обвилась вокруг нее. Как она уткнулась затылком ему в плечо.
Она лежала не двигаясь, боясь разбудить его. И боясь, что он проснется и увидит, как она прижимается к нему во сне.
Его пальцы лежали на ее животе, там, где тонкая ткань пижамы не скрывала тепла его ладони. Она чувствовала каждый палец, каждое прикосновение. И не хотела, чтобы это заканчивалось.
Это опасно, — сказала она себе. — Вставай. Иди на кухню. Сделай вид, что ничего не было.
Но она не могла.
Она закрыла глаза и позволила себе остаться.
Еще на пять минут.
Потом на десять.
Потом она услышала, как его дыхание изменилось. Он проснулся.
Она замерла, притворяясь спящей.
Его рука на ее талии сжалась чуть сильнее. Потом он убрал прядь волос с ее шеи. Его пальцы скользнули по коже, и по телу пробежала дрожь, которую она не могла控制.
— Я знаю, что ты не спишь, — сказал он тихо.
Она не ответила.
— Алена.
— Мм?
— Ты дрожишь.
— Холодно.
— Врешь.
Он развернул ее к себе. Они лежали лицом к лицу. Его глаза были серьезными. В них не было насмешки.
— Ты придвинулась во сне, — сказал он.
— Я не помню.
— А я помню. Я проснулся, когда ты уткнулась мне в спину. Думал, это сон.
— И что ты сделал?
— Развернулся и обнял тебя.
Она смотрела в его глаза. Они были близко. Слишком близко.
— Ты должна была отодвинуться, — прошептала она.
— Я не хотел.
— Это нарушает контракт.
— К черту контракт.
Он притянул ее ближе. Она уперлась ладонями ему в грудь. Сердце под ее пальцами колотилось бешено.
— Артем, мы не можем...
— Можем. — Он накрыл ее ладони своими. — Мы можем все, что захотим. Мы взрослые люди. Мы сами устанавливаем правила.
— А если я не хочу устанавливать правила? Если я хочу, чтобы все осталось как есть?
— Не хочешь. — Он приблизился, его губы почти касались ее лба. — Ты не хочешь, чтобы все осталось как есть. Ты хочешь того же, чего хочу я.
— И чего же ты хочешь?
Он посмотрел на нее. В его глазах было что-то, от чего у нее перехватило дыхание.
— Я хочу, чтобы ты перестала быть актрисой. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас.
Она молчала.
Он ждал.
— Я не умею, — прошептала она.
— Научись.
Он отпустил ее руки, перевернулся на спину и уставился в потолок.
— Иди готовь завтрак, — сказал он.
— Что?
— Иди готовь завтрак. Ты же всегда готовишь завтрак, когда хочешь сбежать.
Она хотела возразить, но поняла — он прав. Каждое утро после того, как между ними происходило что-то важное, она сбегала на кухню. Готовила. Ставила чашки. Раскладывала тосты. И делала вид, что ничего не было.
— Я не сбегаю, — сказала она.
— Тогда лежи.
Она легла.
Он не прикасался к ней. Не требовал объяснений. Просто лежал рядом, и этого было достаточно.
— Я сделаю яичницу, — сказала она через минуту.
— Алена.
— М?
— Я не голоден.
— Я тоже.
Она повернулась к нему. Он смотрел на нее.
— Что с нами происходит? — спросила она.
— Я не знаю. — Он взял ее за руку. — Но мне это нравится.
— Мне тоже.
Она сказала это и испугалась. Потому что признание было слишком честным. Слишком настоящим.
Он улыбнулся.
— Боишься?
— Да.
— Я тоже.
Он притянул ее к себе, уткнулся носом в ее волосы.
— Но мы же не отступим?
— Не отступим, — прошептала она.
Яичница
Они лежали до десяти утра.
Потом Алена все-таки встала и пошла на кухню. Но не потому, что хотела сбежать. А потому, что действительно хотела сделать ему завтрак.
Она достала яйца, масло, сыр. Поставила сковороду на огонь.
Он вышел через десять минут. В джинсах, без футболки. Волосы взъерошены, глаза спросонья.
— Ты не забыла про футболку? — спросила она, не оборачиваясь.
— Ты не забыла про пижаму? — парировал он.
Она посмотрела на себя. Шорты, майка. Волосы собраны в пучок. Ничего особенного. Но под его взглядом она чувствовала себя обнаженной.
— Это моя кухня, — сказала она. — Я могу ходить, как хочу.
— Это моя кухня.
— Наша.
Он подошел, встал за ее спиной, заглянул через плечо.
— Яичница?
— Да.
— Ты ненавидишь готовить.
— Откуда ты знаешь?
— Ты говорила. В первый день. Сказала, что не умеешь готовить сложные блюда.
Она улыбнулась.
— Ты запомнил.
— Я многое запоминаю.
Он не уходил. Стоял за спиной, и она чувствовала тепло его тела. Руки он держал в карманах, но ей казалось, что он обнимает ее.
— Ты сегодня другая, — сказал он.
— Какая?
— Спокойная.
— Я всегда спокойная.
— Нет. Ты всегда играешь спокойствие. А сегодня ты просто... есть.
Она перевернула яичницу, выключила огонь.
— Я не знаю, как быть другой, — сказала она. — Я привыкла, что от меня чего-то ждут. Чтобы я была острой, колкой, чтобы отшивала всех. А если я просто молчу и готовлю завтрак — это не я.
— Это ты. — Он взял тарелку, подал ей. — Просто ты не привыкла.
Она выложила яичницу, поставила тарелку перед ним.
— Ешь.
— Ты не будешь?
— Я кофе.
Он сел за стол, она села напротив. Он ел, она пила кофе. И это было обычное утро. Никаких ролей, никаких контрактов. Просто мужчина и женщина, которые провели ночь в одной постели.
— Алена, — он отодвинул тарелку.
— М?
— Спасибо.
— За яичницу?
— За то, что не убежала.
Она опустила глаза.
— Я обещала, что не буду.
— Ты не обещала. Ты сказала, что научишься.
— Я учусь.
Он встал, обошел стол, наклонился и поцеловал ее в макушку.
Она замерла.
Простое прикосновение губ к волосам. Но от него у нее остановилось сердце.
— Я в душ, — сказал он. — Потом поеду к Шмелеву.
Он ушел.
Алена осталась сидеть за столом, прижав ладонь к тому месту, где он ее поцеловал.
Сбой программы, — подумала она. — Полный сбой.
Я влюбляюсь.
В мужчину, который нанял меня играть роль.
И это самая опасная роль в моей жизни.
Потому что если я проиграю, я потеряю не контракт.
Я потеряю себя.
Продолжение следует...