После разговора со Шмелевым я ждала, что Артем поставит точку. Разорвет контракт, выставит мои чемоданы за дверь, вернется к своей холодной, безопасной жизни. Но вместо этого он повез меня на благотворительный аукцион. Я надела лучшее платье, улыбнулась и вышла на сцену. А когда увидела лот, от которого у меня остановилось сердце, я забыла, кто я и зачем здесь. И он это заметил.
Слабое место
Два дня они жили в странном перемирии.
Артем не заговаривал о прошлом. Не спрашивал, не требовал объяснений. Он уходил в офис рано утром, возвращался поздно вечером, и между ними висело что-то тяжелое, неуловимое.
Алена готовила ужин. Артем ел. Они сидели за одним столом, но между ними была пропасть.
На третий день Тамара позвонила.
— Благотворительный аукцион сегодня вечером, — сказала она. — Вас ждут. Артем Сергеевич подтвердил участие.
— Я помню, — Алена смотрела в окно на серое небо. — Какая тема?
— Искусство. Будут лоты от известных художников и театральные раритеты. Вам нужно быть в шесть.
— Хорошо.
Она положила трубку и подошла к шкафу.
Платье она выбрала сама. Темно-синее, в пол, с открытыми плечами. Оно висело в шкафу два года — купила на премьеру, которая так и не состоялась. Тогда она думала, что это платье принесет ей удачу.
Удача не пришла.
— Наденешь сегодня?
Алена обернулась.
Артем стоял в дверях спальни. Она не слышала, как он вошел. Домашние брюки, простая рубашка с закатанными рукавами. Волосы влажные после душа.
— Да, — она сняла платье с вешалки. — Подходит к случаю.
— Тебе идет темно-синий.
Она подняла на него глаза. Комплимент прозвучал ровно, без тепла. Но сам факт, что он заметил, заставил ее сердце пропустить удар.
— Спасибо.
Он хотел что-то добавить, но развернулся и ушел.
Алена осталась одна с платьем в руках и странным чувством, что они оба играют в какую-то новую игру — где правила не прописаны, а ставки слишком высоки.
Аукцион
«Арт-холл» на Крымском Валу сиял огнями.
Алена вышла из машины под руку с Артемом и сразу почувствовала взгляды. Здесь были свои — те, кто знал Артема годами, кто помнил его деда, кто ждал, когда же этот холодный прагматик оступится.
Сегодня она не даст им этого шанса.
Она улыбалась. Поправляла пряди волос, касалась плеча Артема, наклонялась к его уху, чтобы что-то прошептать. Играла влюбленную женщину так, что даже Тамара, наблюдавшая из угла, кивнула.
— Ты сегодня особенно убедительна, — шепнул Артем, когда они подошли к своим местам.
— Я всегда убедительна, — ответила она, не меняя улыбки.
Он хотел что-то сказать, но в этот момент зал затих.
На сцену вышел ведущий. Начались торги.
Лоты сменяли друг друга. Картины, скульптуры, ювелирные украшения. Артем сделал несколько ставок — для галочки, без азарта. Алена сидела рядом, чувствуя, как ее начинает клонить в сон от однообразия.
Потом ведущий объявил:
— Лот номер сорок семь. Театральная афиша. Московский драматический театр, постановка «Чайка», 1987 год. Главная роль — Нина Заречная. Актриса — Елена Комлева.
Алена замерла.
Кровь отлила от лица, потом прилила обратно, ударив в виски. Она смотрела на сцену, где помощник вынес под стеклом старую афишу.
На ней была мать.
Молодая, красивая, с горящими глазами. Та, которую называли восходящей звездой. Та, чье имя писали крупными буквами на афишах по всему городу.
— Елена Комлева в роли Нины Заречной, — голос ведущего звучал откуда-то издалека. — Уникальный экземпляр, сохранившийся в единственном экземпляре. Стартовая цена — двести тысяч рублей.
Алена не слышала, что было дальше.
Она смотрела на афишу и видела мать. Не ту, что сейчас живет в Подмосковье и не узнает ее в хорошие дни. Ту, что когда-то выходила на сцену и заставляла зал замирать. Ту, что была великой, пока ее не предали.
— Три тысячи первый раз...
Алена подняла табличку.
— Пятьсот тысяч, — сказала она.
Рядом кто-то охнул. Она не видела лиц. Она видела только афишу.
— Шестьсот тысяч, — раздался голос слева.
Алена подняла табличку снова.
— Миллион.
Зал зашептался. Артем, сидевший рядом, смотрел на нее. Она чувствовала его взгляд, но не оборачивалась.
— Миллион двести тысяч.
— Полтора, — Алена подняла табличку, не глядя на соперника.
— Два миллиона! — голос ведущего взлетел. — Два миллиона от дамы в синем!
— Алена, — голос Артема прозвучал рядом. — Это слишком много.
Она не ответила.
— Два миллиона пятьсот тысяч от господина справа.
Алена сжала табличку. У нее не было больше денег. Она не могла позволить себе эту афишу. Она не могла позволить себе даже стартовую цену.
Но она не могла позволить, чтобы афиша матери досталась чужому человеку.
Она подняла табличку в последний раз.
— Три миллиона.
Тишина.
— Три миллиона. Раз. Два. Три. Продано!
Молоток ударил.
Алена опустила руку. Она чувствовала, как дрожат пальцы, как сердце колотится где-то в горле.
Три миллиона. У нее нет трех миллионов.
— Я заплачу, — прошептала она Артему. — Из своего гонорара. В рассрочку.
Артем молчал.
Она наконец повернулась к нему. Его лицо было непроницаемым. Он смотрел на сцену, где афишу уносили за кулисы.
— Ты не должна была этого делать, — сказал он.
— Я должна была. Это моя мать.
— Я знаю.
Он взял ее за руку. Сильно. Так, что она почувствовала тепло его ладони через перчатку.
— Не дергайся, — сказал он тихо. — Ты сейчас на грани. Я вижу.
— Я в порядке.
— Ты дрожишь.
Она посмотрела на свои руки. Они дрожали. Мелко, противно, неудержимо.
— Я заплачу, — повторила она. — Я не прошу у тебя денег.
— Я и не предлагаю.
Он отпустил ее руку. Поднялся. Направился к выходу из зала.
Алена осталась сидеть, чувствуя, как пустота в груди разрастается.
Он ушел. Конечно, он ушел. Зачем ему эта истерика, эти торги, эта афиша женщины, которая спилась и забыла свою славу?
Она закрыла глаза, пытаясь унять дрожь.
— Ты дура, Алена, — прошептала она себе. — Ты всегда была дурой, когда дело касалось матери.
— Алена.
Она открыла глаза.
Перед ней стоял Артем. В руках он держал афишу. Под стеклом. Ту самую.
— Что... — она не договорила.
— Я выкупил лот, — сказал он. — Пока ты спорила с тем типом справа, я сделал ставку через Тамару.
— Зачем?
— Затем, что ты не должна была тратить свои деньги. И потому что... — он запнулся, — потому что это не тебе нужно.
Алена смотрела на афишу. На мать. На имя, написанное крупными буквами.
— Не смей плакать, — голос Артема стал жестким. — Моя жена не плачет.
Он протянул ей афишу.
Алена взяла ее дрожащими руками. И почувствовала, как слезы подступают к горлу.
— Я не плачу, — сказала она.
— Плачешь, — он достал из кармана платок и протянул ей. — Но только потому, что я разрешаю. Один раз. И при всех.
Она взяла платок, прижала к глазам, делая вид, что поправляет макияж.
— Ты идиот, — прошептала она.
— Я знаю.
— Три миллиона за афишу. Это безумие.
— Это бизнес. — Он сел рядом. — Антиквариат дорожает.
Она усмехнулась сквозь слезы.
— Ты не умеешь врать, Артем.
— Учусь. У тебя.
Они сидели рядом, и зал вокруг них жил своей жизнью. Люди торговались, смеялись, пили шампанское. А они сидели и смотрели на афишу, на которой улыбалась женщина, потерявшая все.
— Расскажи мне о ней, — попросил Артем.
— Не здесь.
— Тогда дома.
Она кивнула.
Домой
В машине она держала афишу на коленях, не выпуская из рук.
— Моя мать была гением, — сказала Алена, глядя на огни за окном. — В двадцать пять она играла главные роли в лучших театрах. В тридцать ее называли «лицом русского театра». А потом она вышла замуж за моего отца.
— И что случилось?
— Он оказался слабым. Не выдержал ее славы, ее успеха, ее таланта. Он хотел, чтобы она сидела дома и варила суп. А она хотела играть.
— И он ушел.
— Он ушел, когда мне было двенадцать. Оставил конверт с деньгами и записку: «Ты слишком много места занимаешь в этом мире. Я хочу быть главным хотя бы в своей жизни».
Артем молчал.
— Мать сломалась, — Алена провела пальцем по стеклу, за которым лежала афиша. — Она думала, что театр ее спасет. А потом лучшая подруга украла ее роль. Главную. Ту, ради которой она жила.
— Нину Заречную.
— Да. Подруга сказала режиссеру: «Елена пьет. Она ненадежна. Дайте роль мне». И он дал. Потому что так было удобно. Потому что мать действительно пила. Но если бы не предательство, она бы собралась. Я знаю.
— И она ушла из театра.
— Ее вышвырнули, — голос Алены дрогнул. — Как ненужную вещь. Она пыталась вернуться, но репутация была разрушена. А потом... потом она спилась по-настоящему.
Она замолчала.
Артем не задавал больше вопросов.
Они ехали в тишине, и это было лучше любых слов.
В пентхаусе
Алена поставила афишу на каминную полку.
— Спасибо, — сказала она, не оборачиваясь.
— Не стоит.
Она повернулась.
Артем стоял в дверях гостиной, засунув руки в карманы брюк. Он смотрел на афишу, потом на нее.
— Ты сказала тогда, в кабинете Тамары, что не хочешь, чтобы я сломался. — Он помолчал. — А кто сломал тебя?
Алена замерла.
— Никто.
— Не ври.
Она подошла к окну, встала спиной к нему.
— Я сломала себя сама. Когда согласилась на первый заказ. Когда поняла, что могу заставить мужчину полюбить меня, а потом уничтожить. Я думала, что это сила. Но это была слабость.
— Ты была молода.
— Это не оправдание.
— Нет. Но это объяснение. — Артем подошел и встал рядом. — Ты не та, кем была. И я не тот, кем был.
Она повернулась к нему.
Они стояли в полуметре друг от друга. Она чувствовала его запах, его тепло, его дыхание.
— Артем...
— Не надо, — он поднял руку, останавливая ее. — Не говори сейчас ничего. Ты устала. Иди спать.
— А ты?
— Я посижу.
Она хотела возразить, но не нашла слов. Кивнула и пошла в спальню.
У двери остановилась.
— Артем.
— Да?
— Завтра я расскажу тебе все. Про Андрея. Про ту роль, которую я играла. Про то, почему я до сих пор не могу себе это простить.
— Хорошо.
— Ты не уйдешь?
— Куда? — он усмехнулся. — Это мой дом.
— Я не про дом.
Он понял.
— Не уйду, — сказал он. — Иди.
Она ушла.
А он остался стоять у окна, глядя на афишу, на которой улыбалась женщина, потерявшая все.
Он думал о том, что Алена тоже потеряла все. Но она не сломалась.
Она просто научилась играть.
И теперь он не знал, как помочь ей перестать.
Продолжение следует...