Предыдущая часть:
Наряд они нашли не сразу, зато когда Вера вышла из примерочной в длинном вечернем платье цвета глубокого сапфира, Глеб присвистнул так, что на них оглянулись продавщицы. Это был тот самый случай, когда вещь будто ждала свою хозяйку: ткань мягко обтекала фигуру, скрывая едва заметный животик, и делала Веру похожей на героиню старого голливудского фильма — загадочную, элегантную, недосягаемую. Она долго крутилась перед зеркалом, не веря, что это отражение принадлежит ей, а потом решительно сказала, что берёт, даже не взглянув на ценник. Впервые она тратила деньги из своего наследства, и это было странное, щекочущее нервы чувство — словно она делала что-то запретное, но при этом совершенно правильное, словно возвращала себе то, что у неё давно отняли. В салоне она договорилась забрать платье и туфли в пятницу, записалась на макияж и причёску к стилисту в том же торговом центре, и только после этого они с Глебом наконец сели в кафе, уставшие, но довольные.
Разговор шёл сам собой, легко и свободно — будто они знали друг друга много лет, а не несколько недель. Глеб рассказывал смешные истории из своей оперативной практики: про забавных мошенников, курьёзные случаи на дежурствах. Вера смеялась так, что на них оглядывались соседние столики. И вдруг с удивлением поймала себя на мысли, что давно не чувствовала себя так спокойно и уютно. Будто все тревоги остались где-то за дверью. Они проболтали до самого закрытия кафе, совершенно не замечая времени, и расстались уже в сумерках, договорившись, что в пятницу Глеб встретит её у салона и проводит на корпоратив, чтобы уж точно ничего не случилось и она была под присмотром.
Оставшиеся дни до вечеринки пролетели как один миг. В пятницу Вера с утра места себе не находила от волнения, но, оказавшись в кресле стилиста, вдруг расслабилась и позволила себе получать удовольствие от процесса, наслаждаясь каждым прикосновением кисточек и расчёсок. Когда мастер закончил причёску, а визажист — макияж, она едва узнала себя в зеркале: оттуда смотрела женщина с огромными глазами, чёткой линией скул и таинственной полуулыбкой, которую она никогда раньше у себя не замечала. Сапфировое платье сидело идеально, туфли на каблуке делали походку лёгкой и летящей, и Вера впервые за долгое время почувствовала себя красивой, желанной, полной сил. Глеб, встретивший её у выхода, только головой покачал и сказал, что теперь она точно всех там уделает, и в его голосе прозвучало столько искреннего восхищения, что Вера смущённо улыбнулась.
— Забирай меня, — набрала Вера номер мужа, чувствуя, как внутри всё сжимается от предстоящей встречи, но голос звучал ровно и спокойно. — Я готова, можешь ехать.
Когда Кирилл подъехал к салону, вид у него был растерянный, даже слегка ошарашенный. Он долго смотрел на жену, хлопая глазами, будто видел её впервые, и наконец выдавил из себя комплимент, который прозвучал неуверенно и сбивчиво:
— Шикарно выглядишь. Слушай, а нам это точно по карману? Ты даже на свадьбе так не выглядела, честно говоря.
— Это на прокат, — Вера улыбнулась той самой таинственной улыбкой, которую только что создал визажист, и аккуратно поправила складку на платье. — Поехали, а то опоздаем, неудобно будет перед твоим начальством.
— Садись, домчим с ветерком, — он распахнул перед ней дверцу с показной галантностью, которая раньше её трогала, а теперь вызывала лишь внутреннюю усмешку.
— Лучше без ветерка, у меня причёска, — напомнила она, усаживаясь на сиденье и поправляя подол. — И вообще, я не хочу приезжать растрёпанной.
В ресторане, где проходил корпоратив, Вера произвела настоящий фурор. Коллеги Кирилла наперебой рассыпались в комплиментах, кто-то пытался угостить шампанским, но она вежливо отказалась, попросив минеральную воду, и объяснила, что пьёт только её по состоянию здоровья. Из дальнего угла за ней следили двое: муж и его любовница, и их взгляды, полные напряжения и плохо скрываемой злобы, не предвещали ничего хорошего.
— Она воду пьёт, — прошипела Зоя, когда Вера отошла к окну, чтобы немного отдышаться от суеты и внимания. — И как мы будем добавлять препарат в воду? Там же всё видно будет, она же не дура.
— В воду даже проще, — Кирилл усмехнулся, не сводя глаз с жены, и в его усмешке было что-то хищное и холодное. — Никто не подумает, что в минералке может быть что-то лишнее, это же не алкоголь. Главное — чтобы она отвернулась на секунду.
— Тогда иди и сделай уже, — Зоя легонько подтолкнула его в спину, и в её жесте было нетерпение и какое-то болезненное любопытство.
— Милая, я так соскучился, — Кирилл подошёл к Вере и взял её под руку, изображая на лице нежность, которая должна была выглядеть убедительно для окружающих. — Пойдём, покажу тебе вип-комнату, там бильярдная, очень интересно оформлено. Ты такого ещё не видела.
— Ну, даже не знаю, — Вера сделала вид, что колеблется, и оглянулась на зал, будто ища поддержки. — Ладно, показывай, раз уж приехала.
— Что за номер с водой? — проворчал муж, ведя её по коридору, и в его голосе прозвучало недовольство, которое он даже не пытался скрыть. — Здесь вообще-то приличное шампанское подают, могли бы и расслабиться немного.
— Лекарство с алкоголем несовместимо, пришлось отказаться, — Вера пожала плечами, делая вид, что не замечает его раздражения. — Так где тут твоя бильярдная? А то мы уже весь коридор прошли.
Они вошли в шикарно обставленную комнату с большим бильярдным столом посередине и мягкими диванами вдоль стен, обитыми тёмно-бордовым велюром. В комнате было прохладно и тихо, звуки музыки из основного зала сюда почти не проникали.
— Уютно здесь, — Вера огляделась, прошлась вдоль стола, провела пальцем по гладкому борту. — Спокойно, никто не мешает.
— Кстати, о бумагах, — Кирилл достал откуда-то из-за дивана папку и протянул ей вместе с ручкой, и голос его стал деловым, будничным, словно речь шла о чём-то незначительном. — Я же говорил, это не займёт много времени. Нужно всего пару подписей поставить. Тебе даже ехать никуда не надо, прямо здесь всё сделаем, я всё подготовил.
— Серьёзно? — Вера улыбнулась той самой улыбкой, которую разучила перед зеркалом, и взяла папку в руки, чувствуя, как бумага шуршит под пальцами. — Давай тогда посмотрю, что ты там приготовил, раз уж мы здесь.
— Вот и умница, — Кирилл чуть не подпрыгнул от радости, и в его глазах мелькнул такой откровенный азарт, что Вере стало физически противно.
— Не возражаешь, если я сначала прочитаю? — Вера взяла папку и устроилась на диване, аккуратно расправляя платье. — Ты же знаешь, у меня профессиональное: прежде чем подписать, нужно вникнуть, а то потом проблемы будут. Ты же не хочешь, чтобы я подписала что-то не то?
Она углубилась в бумаги, и по мере того как она читала, улыбка на её лице таяла, сменяясь сначала недоумением, потом брезгливостью, а под конец — ледяным спокойствием. Кирилл сначала смотрел на неё с нетерпением, переминаясь с ноги на ногу, потом начал расхаживать по комнате, нервно потирая руки и поглядывая на часы.
— Ну что там можно так долго изучать? — не выдержал он, остановившись напротив неё. — Обычная доверенность, подписывай уже, чего тянуть. Там всего пара страниц.
Вера смотрела на бумаги, и где-то глубоко внутри что-то щёлкнуло. Семь лет унижений, страх, ампулы, бандиты — всё это встало перед глазами. И она вдруг поняла, что больше не боится. Её пальцы, ещё минуту назад дрожавшие, стали твёрдыми.
— Милый, извини, но я даже держать эти бумаги в руках не хочу, — Вера спокойно, с расчётом, разорвала каждый лист на мелкие кусочки, а потом подбросила их вверх, словно конфетти, и они медленно закружились в воздухе, оседая на полированный бильярдный стол и тёмно-бордовый велюр дивана.
У Кирилла дёрнулся глаз. Он смотрел на кружащиеся в воздухе клочки и, казалось, не мог поверить в происходящее, будто это был какой-то дурной сон, от которого он никак не мог проснуться. Лицо его медленно наливалось краской, пальцы сжались в кулаки.
— Что, Кирочка, не нравится? — Вера поднялась с дивана и посмотрела на мужа в упор, чувствуя, как впервые за долгое время страх отступает перед чем-то более сильным. — Вот и мне твои планы не по душе. И твои ампулы, и твои бандиты, и твоя секретарша с её фальшивой беременностью.
— Ты отсюда не выйдешь, пока не переведёшь мне всё наследство, — Кирилл схватил её за руку, пальцы впились в запястье больно и мертво, и Вера почувствовала, как кости хрустят под его хваткой. — Что, думала, я не узнаю, что ты получила бумаги? Или рассчитывала по-тихому развестись и оставить меня с носом, пока я тут в долгах барахтаюсь?
— Милый, наследство — это моё личное имущество, — Вера заставила себя улыбнуться, хотя голос дрожал, а от боли в руке хотелось закричать. — И тебе оно никогда не достанется. Можешь делать что хочешь, подписывать, переводить… У тебя всё равно ничего не выйдет.
Кирилл побагровел. Он рванул её к окну, которое кто-то из персонала вовремя распахнул для проветривания, и теперь оттуда тянуло ночной прохладой, смешанной с запахами города. Внизу, где-то далеко, мигали огни, и Вера на секунду представила, как страшно было бы лететь в эту темноту.
— Ресторан на крыше, как ты понимаешь, — прошипел он, прижимая её к подоконнику так, что край врезался в поясницу. — Так что сейчас у тебя есть ровно минута, чтобы решить: подписываешь ты эти бумаги или хочешь полетать. Считаю до десяти.
В этот момент дверь с треском распахнулась, ударившись о стену с такой силой, что слетела ручка. В комнату ворвались Глеб и несколько мужчин в форме с автоматами наперевес, и в полумраке бильярдной их фигуры казались огромными и неотвратимыми. Глеб не терял времени даром. Ещё до того, как Вера села в машину к мужу, он связался со своим знакомым участковым, и они подготовили группу быстрого реагирования. В случае чего — а Глеб был уверен, что случай не помешает, — полицейские должны были быть наготове.
— Стоять! Всем не двигаться! — рявкнул тот, кто шёл первым, и голос его прозвучал как выстрел.
Вера почувствовала, как руки мужа разжимаются, будто парализованные страхом, и её тут же подхватили сильные руки, увлекая от окна. Она даже не сразу поняла, что оказалась на руках у Глеба, а тот, не обращая внимания на суету вокруг, на автоматные стволы и крики, осторожно усадил её на диван, подальше от битого стекла и чужой злобы.
— Ты как? — спросил он, придерживая её за плечи, и Вера увидела в его глазах такое беспокойство, какого не замечала ни у кого за последние годы.
— Нормально, — выдохнула она и вдруг заметила, что вся дрожит, а зубы выбивают мелкую дробь, и остановить это невозможно.
Кирилла уже оттеснили к стене, и двое полицейских защёлкивали наручники у него на запястьях, пока он что-то кричал о своих правах и о том, что они не имеют права. В дверях толпились любопытные, привлечённые шумом, и среди них Вера узнала Зою. Секретарша смотрела на происходящее с плохо скрываемым страхом, явно пытаясь понять, насколько далеко зашёл их план и не придётся ли ей теперь отвечать наравне с Кириллом.
Кирилл, воспользовавшись суматохой, попытался рвануть к выходу, но Глеб, не выпускавший его из виду, преградил дорогу, и на лице бывшего полицейского не было ни капли сомнения. Через мгновение мужа Веры уже уводили в наручниках, и из обрывков разговора полицейских она поняла, что ему вменяют мошенничество в особо крупном размере, растрату и попытку похищения человека, а это тянуло на приличный срок.
— Я ничего не делал! — кричал Кирилл, упираясь ногами, и голос его срывался на визг. — Вера, ну что ты молчишь? Звони адвокату, найми самого лучшего, ты же можешь, у тебя теперь деньги есть!
— Вот ещё, — Вера отвернулась, чувствуя, как вместе с обидой из неё уходит что-то важное, что держало её рядом с этим человеком все эти годы — может быть, надежда, может быть, глупая вера в то, что однажды он изменится. — Сам свои проблемы решай. Я тебе больше не помощница.
— Тогда матери передай, пусть квартиру продаст! — не унимался он, уже будучи в дверях. — Вера, слышишь? Пусть квартиру продаст, я верну, я всё верну!
— Да что ж ты за мужик такой? — Глеб посмотрел на него с нескрываемым презрением, и в его голосе прозвучала такая усталость, будто он видел таких, как Кирилл, сотни раз. — Всю жизнь за чужой счёт решил прожить? За счёт мамы, за счёт жены, за счёт любовницы?
— Не лезь, ты вообще тут никто! — огрызнулся Кирилл, дёргаясь в руках конвоиров. — Я выкручусь, вывернусь, а тебя уволят, я всё про тебя расскажу!
— Это вряд ли, — усмехнулся Глеб, и в этой усмешке было что-то от прежнего опера, который знает, что у него за спиной правда и закон. — Подельника твоего Петра уже взяли, и его показаний хватит, чтобы доказать, что я никакой не крышеватель, а выполнял задание руководства. Так что подаю рапорт о восстановлении, и всё, друг дорогой, тебе прямая дорога на нары, а мне — обратно в отдел.
— Так тебя к нам просто подсадили, как утку подсадную? — Кирилл дёрнулся, пытаясь вырваться, но полицейские держали крепко, и его лицо исказила такая ненависть, что Вера невольно отшатнулась. — Ненавижу! Везде предатели! Но я ни в чём не виноват! Вера, дура, ты ещё пожалеешь, что меня не послушалась!
— Хватит, — бросил старший группы, подталкивая его к выходу. — Поговорим в отделении, там и расскажешь, кто и в чём виноват.
Кирилл затих, поняв, что спорить бесполезно. В дверях он на секунду обернулся, чтобы бросить последний взгляд на жену, но Вера уже отвернулась к окну, глядя в ночное небо, где зажигались первые звёзды. Глеб, стоявший рядом, видел, как её плечи слегка подрагивают, но не мог понять — то ли от холода, то ли от облегчения, то ли от того, что всё наконец закончилось.
Кирилла потащили к выходу под изумлёнными взглядами прилично захмелевших коллег, которые даже не сразу сообразили, что происходит, а когда сообразили, принялись шумно обсуждать увиденное, перебивая друг друга. В дверях ресторана его ждал сюрприз: помимо полицейских, там обнаружились трое крепких мужчин в кожаных куртках, которых Вера уже видела во дворе. Они стояли, прислонившись к стене, и ухмылялись так, что у Кирилла лицо вытянулось, а ноги, кажется, перестали его слушаться.
— Что происходит? — забеспокоился он, дёргаясь в руках конвоиров и оглядываясь на них с неподдельным ужасом. — А эти откуда здесь? Вы знаете, они очень опасны! Уводите меня скорее, куда вы там собирались?
— Товарищ полицейский, — громко объявил один из бандитов, делая шаг вперёд, и в его голосе прозвучала такая театральная торжественность, что даже полицейские невольно улыбнулись. — Знаете, я сейчас тут учиню драку и вандализм. Прямо на ваших глазах. И очень надеюсь, что вы меня вовремя остановите. Очень на это надеюсь.
С этими словами он схватил своего напарника за ворот, и они с грохотом покатились по полу, опрокинув стоявший в углу горшок с фикусом. Листья разлетелись в стороны, земля рассыпалась по мраморным плитам, а оба мужика продолжали сцепленным клубком кататься по коридору, издавая устрашающие вопли, которые эхом разносились под высокими потолками ресторана.
— Берём их, — скомандовал старший полицейской группы, едва сдерживая улыбку, и его бойцы с готовностью шагнули вперёд. — Машина одна, так что поедете в тесноте, да не в обиде.
— Ну, хана тебе, интеллигент, — прошептал Кириллу на ухо один из бандитов, когда их всех поволокли к выходу, и в его голосе прозвучало столько мрачного предвкушения, что у Кирилла подкосились ноги. — Пришло время возвращать должок, и не только деньгами.
— Я всё расскажу! — заверещал Кирилл, чувствуя, что земля уходит из-под ног, и пытаясь ухватиться за что-нибудь взглядом. — Хочу дать показания прямо сейчас, на месте! У меня особые обстоятельства, я всё знаю!
— Какое словесное недержание, — хохотнул полицейский, подталкивая его вперёд и поправляя сползающие наручники. — Ну, идём, птица-говорун, в отделе всё расскажешь. Там и бумага есть, и ручки, и следователь, который тебя с удовольствием послушает.
— Я вам всю верхушку сдам! — продолжал торговаться Кирилл, пытаясь заглянуть конвоиру в глаза и найти в них хоть каплю сочувствия. — И по роликам, и по базам данных всё расскажу, кто и куда деньги выводил, какие схемы были!
— Ладно, уговорил, — усмехнулся полицейский и махнул рукой в сторону пустующей кухни. — Пройдём, побеседуем, пока остальных грузят.
Кирилл покорно двинулся в указанном направлении, даже не заметив, что бандиты, только что игравшие роль его кредиторов, остались в коридоре и даже не думают следовать за ним. А когда он скрылся за дверью, они распрямились, отряхнули куртки и обменялись довольными ухмылками с полицейскими, которые смотрели на них с одобрительным пониманием. Вся сцена была разыграна как по нотам: ребята, давшие Кириллу деньги, давно поняли, что судебное взыскание долга надёжнее любых уличных разборок, а заодно решили помочь следствию получить от должника признательные показания, которые могли пригодиться для более крупной рыбы. Их совместный спектакль удался на славу, и даже самые опытные оперативники признавали, что сыграно было профессионально.
Для Кирилла, впрочем, не имело значения, кто именно его ловил и по какой схеме. Дальнейшая его жизнь покатилась по наклонной стремительно и без остановки, как тяжёлый вагон, сорвавшийся с тормозов. До суда он сидел в изоляторе, где регулярно попадал в какие-то драки — то ли случайные, то ли не очень, но после каждой встречи с сокамерниками от его недавней презентабельной внешности оставалось всё меньше. Его долги, впрочем, никуда не делись — они превратились в гражданские иски, которые предстояло выплачивать из конфискованного имущества. Но это уже были не проблемы Веры. Вера на заседании, где оглашали приговор, едва узнала бывшего мужа: осунувшееся лицо с запавшими щеками, потухший взгляд, плечи, ссутулившиеся под тяжестью того, что он сам на себя навлёк, и руки, которые постоянно дрожали. Когда судья зачитывала приговор — пятнадцать лет с конфискацией имущества, — Кирилл завыл, и этот звук был похож на вой раненого зверя, попавшего в капкан. Вера отвернулась, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое, похожее на тошноту, но она заставила себя не жалеть человека, который готов был отравить собственную жену ради денег. Она поднялась и пошла к выходу, не оборачиваясь, хотя его крики долетали до самых дверей и ещё долго преследовали её в коридоре суда.
В компании, где прежде работал Кирилл, тоже произошли большие перемены: руководство сменилось после серии обысков, бухгалтерию перетряхнули, а старых сотрудников разогнали, чтобы замести следы многолетних махинаций. Зою, секретаршу, уволили одной из первых — как ненадёжный элемент и свидетеля по нескольким эпизодам. Вера увидела её случайно через полгода на городской заправке: та сидела за кассой в форменной жилетке, и вид у неё был такой, будто жизнь стала серой и однообразной, как бесконечная рабочая смена. При виде Веры, подъехавшей на машине с Глебом за рулём, Зоя невесело усмехнулась и положила руку на заметно округлившийся живот, который уже невозможно было скрыть под форменной блузой.
— Что, позлорадствовать пришла? — спросила она с вызовом, но в глазах у неё стояла такая тоска и безнадёжность, что Вере стало не по себе. — Ну гляди, ты вон на иномарке прикатила с водителем, а я тут беременная бензином дышу за копейки. Красивая жизнь, да?
— А как же твой Даниил? — спросила Вера, хотя ответ знала заранее и понимала, что вопрос будет лишним.
— А никак, — огрызнулась Зоя, но в голосе уже не было прежней язвительности, только глухая усталость. — Не захотел ничего слушать, бросил, как только узнал, что ребёнок может быть не его. Я ведь на коленях перед ним ползала, унижалась, всё равно не помогло. В общем, туда ему и дорога, раз такой человек. Пусть теперь вместе со своим шефом за тёмные делишки отвечает, а я и так проживу. Кстати, а почему ты на меня показания не дала? Могла ведь, наверное, тоже посадить, если б захотела, у тебя же были все возможности.
— Я знала, что ты беременна, — Вера пожала плечами, не зная, как объяснить то, что сама до конца не понимала, но чувствовала, что поступила правильно. — Решила, что это было бы несправедливо — отнимать у ребёнка мать до того, как он родится. Пусть суд разбирается сам, я не хотела быть судьёй.
— Интересно, — Зоя невесело рассмеялась, и смех этот прозвучал горько, с надрывом. — Вот хохма будет, если дети вырастут и встретятся, и никто не узнает, кто чей. Ладно, некогда мне болтать, вон уже очередь собралась, начальник будет ругаться.
Вера кивнула и отошла от кассы, чувствуя странное опустошение. Она смотрела, как Зоя, тяжело опираясь на стул, обслуживает следующего клиента, и думала о том, что каждый сам выбирает свою дорогу, и у неё теперь есть более важные заботы, чем копаться в чужой боли. Она не собиралась спасать бывшую соперницу — у неё хватало своих радостей и тревог.
Прошло ещё несколько месяцев. Вера уже не следила за новостями о бывшем муже — её жизнь теперь была заполнена другим. Свадьбу они с Глебом сыграли, когда Вера была уже на большом сроке, — ни одно нарядное платье не налезало, поэтому она вышла замуж в свободном льняном сарафане, который купила за два дня до регистрации на ближайшем рынке, даже не торгуясь. Девчонки из библиотеки устроили такой весёлый выкуп невесты, что соседи по подъезду высовывались из окон и аплодировали, а прохожие останавливались и фотографировали на телефоны. Коллеги Глеба, вернувшегося на службу в родной отдел, подошли к выбору подарка с присущей им практичностью и чувством юмора — вручили посудомоечную машину, которую Вера сперва сочла излишеством в их новой просторной кухне, а после рождения сына поняла, что лучшего презента и придумать было нельзя. Времени на домашние дела у молодой мамы почти не оставалось, и каждая сэкономленная минута шла в копилку её нового, выстроенного с нуля счастья.
Роды прошли легко, словно сама природа решила вознаградить Веру за всё пережитое, за те долгие месяцы страха и унижений, через которые ей пришлось пройти. Мальчик родился крепким, здоровым и очень спокойным, будто с первого дня знал, что маме не нужны лишние волнения и бессонные ночи. Назвали его Платоном, в честь того самого одинокого дедушки, который когда-то угощал Веру карамельками и доверил ей свою историю, а потом и всё своё состояние. В документах мальчик значился просто Платон Курицын — Вера настояла, чтобы отчество не фигурировало. Сын будет носить её фамилию и не иметь ничего общего с человеком, который хотел его убить ещё до рождения. Борис Андреевич, приехавший поздравить молодых родителей с пополнением, эту идею одобрил с особым чувством, даже прослезился.
— Платон, — сказал он, поднимая бокал с соком, потому что собрался за руль, и в его голосе прозвучала торжественность. — Звучит гордо, как и должно звучать имя настоящего человека, продолжателя рода. Платон Семёнович был бы счастлив, я точно знаю.
Вера переглянулась с Глебом, и они оба понимающе улыбнулись — но старый нотариус, кажется, имел в виду что-то другое, и Вера решила не спорить, потому что в тот момент это было не важно.
На часть наследства она купила небольшой дом в закрытом коттеджном посёлке — тихий, уютный, с садом и детской площадкой. Место, где можно было растить сына и не бояться прошлого. После рождения Платона Марина Сергеевна приехала в роддом вслед за Глебом и так долго плакала, глядя на маленькое сморщенное лицо, что Вера просто не смогла оставить её одну в пустой квартире, где всё напоминало о прошлом. Вера не планировала звать её жить вместе. Но когда увидела в родзале эту растерянную, постаревшую женщину, которая боялась подойти к внуку, что-то внутри перевернулось. Она вдруг поняла: Марина Сергеевна так же одинока, как когда-то была она сама. С тех пор они жили вместе, и это было нелегко, но правильно — так, по-настоящему, по-семейному.
— Мам, — крикнула Вера из кабинета, где раскладывала документы перед встречей с очередным клиентом, который искал свои корни, как когда-то искала она. — Сейчас приедет заказчик, я буду занята, наверное, часа два.
— А мы с Платошкой пойдём гулять, — Марина Сергеевна, уже успевшая переодеть внука в яркий комбинезон и нахлобучить ему шапку с помпоном, улыбнулась невестке той самой улыбкой, которая раньше была для Веры немыслима. — Не будем тебе мешать. Он только что поел, так что часа полтора у нас есть, можем пройтись по набережной.
— Что бы я без вас делала, — вздохнула Вера, выходя в прихожую поправить у сына съехавшую шапочку и заодно проверить, застёгнут ли комбинезон.
— Ой, ты ведь могла меня и не простить, — голос свекрови дрогнул, и она отвела глаза в сторону, чтобы не показывать, как её задевают эти слова. — А вместо этого поселила в своём доме, мамой зовёшь, внука доверяешь.
— Всё же хорошо, правда? — Вера обняла её, чувствуя, как та сначала напрягается, а потом расслабляется в её руках, позволяя себе эту редкую минуту тепла.
Марина Сергеевна кивнула, быстро вытерла глаза кончиком платка и, подхватив коляску, ловко выкатила её на крыльцо, придерживая дверь ногой.
Вера вернулась в кабинет и переложила на столе тяжёлый фолиант, подготовленный для сегодняшнего клиента — коллекционное издание восемнадцатого века, которое она нашла на одном из европейских аукционов и которое теперь ждало своего часа, чтобы открыть кому-то тайны прошлого. Имя Веры Курицыной уже потихоньку становилось известным в узких кругах антикваров и собирателей старинных книг, и это признание, пришедшее не сразу, ценилось едва ли не больше, чем наследство Платона Семёновича. Появились постоянные заказчики, которые знали, что к ней можно прийти с самой запутанной историей, и она обязательно разберётся, найдёт, докопается до сути. Борис Андреевич, которому она иногда звонила посоветоваться по сложным вопросам, сказал однажды, что Платон Семёнович наверняка бы гордился своей наследницей, и эти слова стали для Веры одной из самых дорогих наград.
— Вер, я на секунду, — Глеб влетел в дом, торопливо стягивая куртку на ходу, чмокнул её в щёку и сразу умчался на кухню, потому что через час у него начиналось дежурство, а нормально поесть он, как всегда, забыл, замотавшись на допросах и бумажной волоките.
Вера улыбнулась ему вслед, проводила взглядом его широкую спину в форменной рубашке и пошла разогревать обед, зная, что если не проследить, он так и уедет на голодный желудок, а потом будет жаловаться на давление. Клиент задерживался, а значит, можно было выкроить несколько минут, чтобы просто посидеть в тишине, прислушиваясь к тому, как за окном шумит ветер в кронах деревьев, а из кухни доносится голос Глеба, который разговаривает с мамой по телефону, договариваясь, когда они с Платоном вернутся с прогулки. У неё была любимая работа — та, что приносила не только доход, но и глубокое удовлетворение. Был дом, в котором пахло свежим хлебом и цветами: Глеб привозил их каждую неделю. Был сын, спавший в коляске под присмотром женщины, которую она когда-то считала врагом, а теперь называла мамой. И был муж — тот, кто умел любить так, как ей всегда хотелось: спокойно, надёжно, без лишних слов, но с каждодневным подтверждением, что она для него важна. На меньшее она теперь была не согласна, и это ощущение собственной ценности, выстраданное и завоёванное, было, наверное, самым главным её приобретением за все эти годы. Конечно, бывало всякое: Глеб пропадал на сутках, Вера не высыпалась из-за ночных кормлений, а Марина Сергеевна иногда ворчала по привычке. Но теперь это было не страшно. Это была жизнь.