Три дня Зоя молчала. Дела все по дому, как обычно: печь, вода, бельё. Лариса тоже ходила, тоже делала - мыла полы, чистила картошку, носила дрова. Со стороны - две женщины ведут хозяйство. Нормальная жизнь.
Только Зоя теперь смотрела на каждое действие дочери иначе. Лариса помыла окно на кухне - зачем? Потому что грязное, или потому что "свой дом надо содержать"? Лариса починила ручку на ведре проволокой - криво, по-дурацки, но починила. Это забота? Или расчёт?
"А какая разница, - думала Зоя ночью, лёжа в темноте. - Если она моет полы и колет дрова - не всё ли равно, почему?"
Разница была. И Зоя это знала. НАЧАЛО РАССКАЗА 👈
ЛАСТОЧКА
На четвёртый день пришёл Гена.
Сел на кухне. Лариса в этот раз не ушла - стояла у плиты, грела суп. Спина прямая, напряжённая.
- Добрый вечер, - сказал Гена.
Лариса обернулась. Посмотрела на него - первый раз прямо.
- Добрый.
Одно слово. Но Зоя отметила: раньше Лариса не здоровалась вообще.
Гена выпил кружку, посидел минут десять и ушёл. На пороге остановился, сказал Зое:
- Снег обещают. Я завтра отбортовку на крыше проверю.
- Ладно.
Когда калитка скрипнула, Лариса тихо спросила:
- Он хороший?
Зоя мыла кружку.
- Он - нормальный. Просто нормальный. Этого достаточно.
Лариса помолчала. Потом сказала:
- А Серёга был ненормальный.
Это было первый раз, когда она назвала имя того мужчины. Раньше - "он", "тот", "никто". Зоя не стала спрашивать. Кто такой Серёга, она знала обрывками: человек, к которому Лариса уехала, который набрал долгов и исчез. Подробности были не важны. Важно было, что Лариса впервые произнесла имя вслух - значит, начала отпускать.
Или делала вид, что начала. Зоя уже не была уверена.
***
Разговор случился в субботу, после обеда.
Зоя сидела за кухонным столом, чистила яблоки для сушки. Нож ходил по кругу, срезая кожуру тонкой непрерывной лентой - двадцать три года конвейера сделали руки точными.
- Я слышала твой разговор с юристом, - сказала она, не поднимая головы.
Лариса стояла у дверного проёма с мокрой тряпкой в руке. Замерла.
- Какой разговор?
- В среду вечером. Про дарственную. Про "оспорить".
Тишина. Зоя слышала, как за стеной Гена стучит молотком - проверял отбортовку.
Лариса села за стол. Положила тряпку. Вид у неё был не виноватый - скорее загнанный, как у человека, которого поймали, и он не знает, врать или признаваться.
- Мам, я...
- Подожди. Дай скажу я.
Зоя отложила нож. Посмотрела на часы - привычка, бессмысленная в этой ситуации, но руки сами повернули запястье.
- Я не знаю, зачем ты осталась. Может, ради дома. Может, потому что идти некуда. Может, потому что я - мать, и на самом дне всё-таки тянет к матери. Я не знаю. И ты, может, сама не знаешь.
Лариса сидела, уперев локти в стол. Тряпка лежала перед ней грязной тёмной кляксой.
- Завещание я менять не буду, - продолжила Зоя. - Не потому что не люблю тебя. А потому что люблю этот дом. И не хочу, чтобы он стал пачкой купюр, которая кончится через месяц. Ты это понимаешь?
- Нет, - сказала Лариса. - Не понимаю. Я - дочь. Он - сосед.
- Он четыре года чинит мне крышу, забор, крыльцо. А ты четыре года мне ни разу не позвонила.
- Я звонила в апреле!
- Тебе были нужны только деньги.
Лариса откинулась на стуле. Посмотрела в потолок. На глазах у неё - Зоя видела - блестело. Но дочь не заплакала. Зажала челюсть и сидела, глядя вверх, пока не прошло.
- Ты никогда меня не любила, - сказала она наконец, глухо, в потолок. - Ты любила работу. Свой завод. Минуты свои считала. А я росла одна.
Зоя замерла.
Это было больно. Больно, потому что было частично правдой. Двадцать три года на конвейере - три смены, выходные через раз, вечерами - огород, ночью - шитьё на заказ. Лариса росла между сменами. Между стирками. Между кастрюлями. Зоя зарабатывала, чтобы дочь ела, одевалась, ходила в школу. Но время - время не зарабатывается.
- Может, и так, - сказала Зоя тихо. - Может, я мало была рядом. Но я была. Каждый день. В этом доме. А ты улетела.
Она кивнула на Ларисино запястье, на выцветшую ласточку.
- Улетела и не оглянулась.
Лариса посмотрела на татуировку. Потёрла её большим пальцем - машинально, как трут старый шрам.
***
Вечером Лариса собрала сумку. Зоя видела из кухни: дочь складывала вещи - их было немного, в ту же полупустую сумку, с которой приехала. Куртку сняла с крючка. Надела кроссовки.
Вышла в сени.. И остановилась.
Зоя стояла у стола, яблоко в одной руке, нож в другой. Часы на запястье тикали.
Лариса молчала. Потом поставила сумку на пол. Достала из кармана куртки телефон - с разбитым экраном, полудохлый - и положила его на тумбочку у двери. И стала раздеваться.
- Хорошо, позвоню юристу. Скажу, чтобы не звонил больше.
Зоя не ответила. Срезала кожуру с яблока - длинная, непрерывная лента скручивалась к полу.
Лариса повесила куртку обратно на крючок. Подняла сумку. Унесла в комнату.
Стук молотка на крыше затих - Гена закончил. Калитка скрипнула, шаги удалились по мёрзлой дорожке. Темнело рано, и в окне кухни Зоя видела только своё отражение - женщина шестидесяти двух лет, в фартуке, с ножом и яблоком, с часами на запястье.
"Будет врать или не будет, - подумала она. - Позвонит юристу или не позвонит. Не узнаю, пока не пройдёт время. А время покажет. Оно всегда показывает".
Из комнаты донёсся тихий скрип половиц. Лариса легла.
Зоя дочистила яблоко, разложила дольки на противень и поставила в печь. Посмотрела на часы - двадцать два ноль семь. До утра оставалась целая ночь, и всю эту ночь её дочь будет спать за стеной, в комнате, где когда-то стояла её детская кроватка.
Завещание лежало в комоде, под полотенцами. Лариса знала, что оно там. Зоя знала, что Лариса знает. И обе знали, что ни одна из них не скажет об этом первой.
Зоя выключила свет на кухне. Прошла в свою комнату. Легла. Часы тикали на запястье - тихо, ровно, привычно.
За стеной спала дочь.
Как думаете - изменит ли Зоя завещание? И заслуживает ли Лариса второй шанс - или уже десятый?
Понравилось? Лайк и подписка - лучшая благодарность автору.👇