Выпускной Анечки Швейц проходил на фоне тотального дефицита. В очередях за колбасой дружили семьями, за сахаром теряли рассудок, за водкой практиковали приёмы каратэ, подсмотренные в фильмах с участием Брюса Ли. Хрусталь выставляли напоказ, а в праздники натирали до скрипа. Хорошую обувь примеряли, стоя на одной ноге, чтобы случайно не разносить. Импортные сигареты были валютой, а валюту, в свою очередь, сдавали в обменник с оглядкой и биением сердца. Дефицит в семье Анечки ко всему прочему принял форму гипертрофированного энтузиазма. Если в магазинах дрались за яйца, то мама Анечки, Полина Викторовна, дралась за идею. Идея была проста: её дочь будет на выпускном не просто красивой, а стратегически неуязвимой.
Турецкий шифон, как убеждал Полину Викторовну фарцовщик, у которого она брала материю с рук, выполнен в экспериментальном варианте, является единственной поставкой «из-за бугра» и на подкладку его тоже должно хватить. Полина Викторовна имела во всём неиссякаемый творческий подход. Она уже давно всё придумала и твёрдо знала, что ей нужно. Обычно мастера не могут убедить маму Анечки, что её фантазии технически невыполнимы, поэтому вынуждены воплощать их в жизнь. Так проще.
По заключению портнихи Вали, которую мама привлекла к пошиву выпускного платья, материал представлял собой нечто среднее между парашютным шелком и медицинским бинтом, вдохновлённым архитектурой Гауди. Валя плакала, но шила. Она шила три недели, изредка приходя в сознание и обнаруживая, что рукав живёт своей жизнью, а воротник отказывается подчиняться законам гравитации.
— Полина Викторовна, она же лежит! — рыдала Валя, показывая на стойку, которая расплющилась на плечах.
— Это не лежит, это творческий приём, — твёрдо отвечала Полина Викторовна.
Соседка Зоя, зашедшая одолжить уксус и заодно оценить масштаб бедствия, авторитетно заявила, что платью не хватает плиссировки. В мастерской Дома Быта наотрез отказались портить материал и вынесли платью вердикт «плиссировке не подлежит». Наивные. Они не знали маму Анечки. Полина Викторовна, недолго думая, записала юбку в военный НИИ, где, по слухам, имелся пресс для запрессовки крылатых ракет. Бог знает, кого и что плющили тем прессом, но складки на юбке вышли фантастические: в них можно было хранить шпаргалки, бутерброды и, как выяснилось позже, большое количество дождевой воды.
Аксессуары достались ценой неимоверных усилий. Мамины свадебные перчатки были выбелены зубным порошком, а розочки на манжетах Полина Викторовна заказала предприимчивым представителям ритуальных услуг. Надо отдать должное представителям, розочки вышли такими реалистичными, что на них слетались все пчёлы с единственной липы во дворе.
К наряду, как известно, полагалась причёска. И если платье с его ракетными складками и розочками уже можно было считать подвигом инженерной мысли, то голова Анечки ждала своей очереди на подвиг не меньший.
Всё началось за три дня до выпускного.
- Волосы должны быть не просто уложены, - сказала Полина Викторовна. - Волосы должны быть конструкцией.
- Мама, может, просто кудри? - робко предложила Анечка.
- Кудри? - Полина Викторовна посмотрела на дочь так, будто та предложила пойти на выпускной в ватнике. - Нет, дочь. Нам нужен вечерний вариант.
Вечерний вариант, по мнению Полины Викторовны, должен был сочетать в себе три вещи: объём, надёжность и неувядаемость. Чтобы, как она выражалась, и после третьего тоста, и под утро, и если дождь - всё при параде.
Поскольку своих навыков в парикмахерском деле Полина Викторовна не имела, напрашивалось решение обратиться к профессионалам. Профессионалов в городе было два. Парикмахерская «Чародейка» на углу улиц Ленина и Советской. Туда запись была на три месяца вперёд, а свободное окошко, по счастливой случайности, открывалось ровно в восемь утра в день выпускного. Но по мнению Полины Викторовны, вечерний образ должен создаваться вечером. Или хотя бы днём. Восемь утра - это время для доения коров, а не для вдохновения.
Второго профессионала мама знала в лице тёти Люды из соседнего подъезда. Её главным преимуществом являлось то, что она работала вечером, и, что ещё важнее, брала не деньгами, а банкой малосольных огурцов и обещанием, когда Анечка выйдет замуж, позвать на свадьбу. Выбор оказался очевиден.
Вечер накануне выпускного. Квартира Анечки превратилась в филиал парикмахерской, совмещённый с операционной. В коридоре пахло лаком для волос, жжёными бигуди и отчаянием. Тётя Люда пришла с огромным саквояжем, который, судя по звукам, содержал в себе всё: от профессиональных щипцов до, возможно, запасного двигателя. Она обвела взглядом кухню, поставила на стол саквояж, извлекла оттуда нечто, напоминающее прибор для пыток, и торжественно объявила:
- Будем делать «корзиночку».
- «Корзиночку»? - переспросила Анечка с надеждой. - Это красиво?
- Это классика, - авторитетно заявила тётя Люда. - Начёс, валики, локоны, сверху лак. Всё держится три дня. Даже если в дождь попадёшь.
- А если в ураган? - уточнила Полина Викторовна, которая уже мысленно просчитывала все возможные климатические риски.
- В ураган не знаю, - честно призналась тётя Люда. - В ураган, Полина Викторовна, никто на причёску не смотрит. Там все за перила держатся.
Началось всё с мытья головы. Это был первый этап, и он прошёл относительно гладко. Если не считать того, что Анечка наглоталась шампуня, потому что тётя Люда, увлёкшись рассказом о том, как она делала причёску невесте самого главного гаишника города, забыла, что голову нужно наклонять вперёд, а не назад.
- Ничего, - сказала Полина Викторовна, вытирая полотенцем дочь. - Шампунь полезный. В нём яйцо.
Потом началась сушка. Тётя Люда включила фен такой мощности, что Анечкины волосы взметнулись вверх и застыли в неестественном положении, напоминая атомный гриб в миниатюре.
- Объём уже есть, - довольно заметила тётя Люда. - Теперь будем формировать.
Формирование «корзиночки» оказалось процессом, требующим не только парикмахерского мастерства, но и, как выяснилось, инженерного образования. Тётя Люда начёсывала, закручивала, фиксировала шпильками, снова начёсывала, сбрызгивала лаком, смотрела, хмурилась, распускала и начинала заново.
- Знаешь, - сказала она Анечке через час, - а давай сделаем не «корзиночку».
- А что?
- Сделаем «ракушку».
- А что такое «ракушка»?
- Это когда всё собирается сзади и закрепляется. Элегантно. Строго. Как у Валентины Терешковой.
Слово «Терешковой» прозвучало в кухне как пароль. Полина Викторовна, до этого сидевшая на табуретке с видом главного наблюдателя от Госплана, оживилась.
- Терешкова - это серьёзно, - сказала она. - Это женщина, которая умеет держать форму. Анечка, делаем как у Терешковой.
Анечка попыталась возразить, что на выпускном, возможно, будет вальс, но Полина Викторовна уже вошла в раж.
- Ты будешь выглядеть как человек, который знает себе цену, - отрезала она. - А не как та, у которой кудри на ветру болтаются.
Тётя Люда, окрылённая доверием, принялась за «ракушку». Она орудовала шпильками с такой скоростью, что казалось, вот-вот извлечёт из Анечкиной головы секретный чертёж. Волосы начёсывались, закручивались, фиксировались, снова начёсывались.
- А ленты? - спросила Полина Викторовна, когда конструкция начала обретать формы. - У нас же ленты бирюзовые. Куда ленты?
- Ленты - это лишнее, - отмахнулась тётя Люда. - Тут и так объём.
- Какое лишнее?! - Полина Викторовна вскочила с табуретки. - Мы ленты по всему городу искали! Я три комиссионки обошла! Они к платью подобраны!
- Полина Викторовна, куда я их воткну? Тут уже каждая шпилька на счету. Вы что, хотите не голову, а Останкинскую башню?
Спор о лентах длился полчаса и закончился компромиссом. Одну ленту всё-таки решили вплести, но не сбоку, как хотели изначально, а сверху, как кокарду. Лента, зелёная, как надежда на лучшее, гордо взметнулась над Аничкиной головой, придавая всей композиции сходство с парадным мундиром.
- А теперь лак, - торжественно объявила тётя Люда.
Лак был особый. Тётя Люда принесла его с собой, в пузырьке без опознавательных знаков, и утверждала, что это «профессиональная фиксация», которую «достали со склада через знакомую». Лак пах ацетоном, надеждой и, кажется, контрабандой.
- Закрой глаза, - скомандовала тётя Люда. - И рот закрой. И дыши через нос. И вообще, лучше не дыши.
Анечка зажмурилась, зажала нос и рот и услышала звук, напоминающий работу пожарного гидранта. Лак окутал её голову облаком, которое, казалось, можно было резать ножом. Когда облако рассеялось, Анечка открыла глаза. В зеркале была Валентина Терешкова. Точнее, Валентина Терешкова, если бы та решила пойти на выпускной бал. Причёска возвышалась над Анечкиной головой сантиметров на пятнадцать, лента-кокарда смотрела в потолок, а сзади, там, где должна была быть «ракушка», обнаружилась впечатляющая конструкция из локонов и шпилек.
- Это... это... - начала Анечка.
- Это шедевр, - закончила за неё Полина Викторовна. Её глаза увлажнились. - Красавица. Ты будешь королевой бала.
- Мама, у меня голова весит пять килограммов!
- Зато держится, - заметила тётя Люда, критически оглядывая своё творение. - Я ж говорила, что три дня простоит. Даже если дождь.
- А если я лягу спать? - спросила Анечка с ужасом.
- Спать?! - Полина Викторовна и тётя Люда переглянулись с видом людей, которым сообщили, что Земля плоская. - В такую ночь спать? Ты что, дочь, выпускной бывает раз в жизни, это не свадьба. Поспишь потом.
В вероятность Анечкиных свадеб Полина Викторовна верила всем сердцем. В отличие от Анечки. Хотя иногда, когда на перемене Лёва Либерзон молча пододвигал к ней стул или незаметно поднимал упавшую ручку, ей казалось, что в эту вероятность верит не только мама. Но Лёва был тихим, незаметным, и все считали его просто занудой. И Анечка тоже.
Было решено, что Анечка будет спать сидя. Или не спать вообще.
Утром, напутствуя дочь, Полина Викторовна велела ей не наклоняться. И если упадёт, запутавшись в платье, то падать лицом вверх, чтобы причёска не пострадала.
Машины у семьи не было, а такси в городе, казалось, водилось только в романах Ильфа и Петрова. Поэтому после всех расходов на причёску, ткань, пошив и кладбищенские розочки было принято волевое решение ехать на маршрутке №157.
В таком виде, с пятикилограммовой «ракушкой» в стиле Терешковой, с лентой-кокардой и головой, поворачивающейся исключительно всем корпусом, Анечка и отправилась на свой выпускной.
Они вышли во двор. Анечка двигалась плавно, медленно и с полным осознанием того, что любое резкое движение приведёт к катастрофе. Она шла до маршрутки, как фарфоровая статуэтка: плавно, величественно и с выражением лица человека, который понимает, что обратной дороги уже нет.
Причёска гордо возвышалась над её головой, и соседка Зоя, которая в этот момент выносила мусор, задрала голову и заорала:
- Ой, Полин, а это у Анечки что на голове? Анечка теперь в космос собирается?
- Это причёска, - холодно ответила Полина Викторовна. - Вечерняя.
- Ну-ну, - сказала бдительная соседка Зоя и ушла, явно набирая в голове текст для вечернего отчёта всему подъезду.
На остановке маршрутка №157 стояла на месте, но двери её были открыты, и в салоне уже сидело несколько пассажиров. Математическую задачу войти в автомобиль из серии «как впихнуть невпихуемое» Анечка решила легко и непринуждённо. Согнувшись в три погибели, боком она грациозно заскочила в старый «рафик». Села на переднее сиденье. Кокарда упёрлась в потолок.
Маршрутка тронулась, Полина Викторовна осталась на остановке, махая вслед удаляющемуся «рафику» оставшимся у неё в руках зонтом.
А потом пошёл дождь. Это был не просто дождь. Это был потоп. Это было то самое явление природы, про которое в сводках погоды говорят «выпала месячная норма осадков».
Анечка героически доехала до конечной. На конечной все пассажиры вышли в ужасную сырость, в степь. И только выпускница решила непоколебимо оставаться на своём месте, страшно красивая в бирюзовом, в нежных ритуальных розочках и в складках, заплиссированных через стенку от крылатой ракеты.
Водитель, суровый мужчина с лицом человека, видевшего в своём салоне всё, включая пирожки с ливером и живых кур, выразительно посмотрел на неё в зеркало заднего вида.
- Приехали, - сказал он с интонацией, не предполагающей возражений.
- Нет, - сказала Анечка, сияя.
- Девушка, конечная, - голос водителя звучал как приговор.
- Я никуда не выйду. Там ливень.
- Я тебя сейчас высажу.
- А я сейчас заплачу.
Водитель боролся с собой минуты три. В его глазах мелькали мысли о премии, о лишении прав, о том, как объяснять диспетчеру, почему на линии висит пассажир в кринолине.
- Деньги-то хоть есть? - спросил он без надежды.
- Денег нет, - честно призналась Анечка.
Наконец, шофёр тяжело вздохнул, рявкнул: «Чёрт с тобой! - закрыл двери и спросил адрес.
Анечка была, наверное, единственным человеком, доставленным на выпускной вечер на маршрутке. Она успела сделать три шага от маршрутки №157 до школьного крыльца. И как ни старался водитель укрыть выпускницу своей чёрной водительской курткой, её архитектурная причёска превратилась в фонтанирующую конструкцию, ракетные складки - в единое водное пространство, и только розочки на манжетах, заказанные в ритуальном бюро, сделанные руками людей, привыкших иметь дело с вечностью, смотрели на неё с перчаток совершенно спокойно.
В раздевалке пахло мокрой одеждой, лаком для волос и отчаянием. Несколько одноклассниц уже отирались у зеркала, приводя себя в порядок, но ничья причёска не пострадала так, как причёска Анечки.
- Ой, Швейц, - сказала в раздевалке бессердечная одноклассница, разглядывая Анечкину голову. - А у тебя что? Гнездо аиста? А где сам аист? Улетел от такой красоты?
- Ленка, иди ты, - ответила Анечка, доставая из недр ракетной юбки мамино зеркальце.
Положение было катастрофическим. Тётя Людина «ракушка» превратилась в «медузу». Лак, который должен был держать три дня, сдался после трёх минут. Шпильки торчали в разные стороны, напоминая иглы дикобраза, который тоже попал под дождь и очень этим недоволен. Анечка села на скамейку и заплакала. Тушь медленно стекала по щекам. Казалось, что вечер безвозвратно испорчен, что все мамины усилия, военный НИИ, тётя Люда и три комиссионки были напрасны.
И в этот момент в раздевалку вошёл Лёва Либерзон.
Они учились в одном классе три года, но никогда особо не общались. Лёва был тихим, серьёзным парнем, который вместо того чтобы гонять в казаки-разбойники, читал какие-то умные книжки и мечтал стать адвокатом. А сейчас Лёва Либерзон стоял в дверях раздевалки, держа в руке пакет.
- Что смотришь? Ты пришёл посмеяться? Посмотри, я похожа на чучело. Причёска... платье... всё...
Лёва не стал смеяться. Он подошёл, сел рядом на скамейку, поставил пакет на пол.
- А это что у тебя на голове? - спросил Лёва, показывая на ленту-кокарду, которая чудом уцелела в дождевом апокалипсисе и теперь торчала из спутанных волос под углом, напоминающим антенну.
- Это лента, - всхлипнула Анечка. - Мама три комиссионки обошла. Тётя Люда говорила, что она лишняя, а мама сказала, что без неё причёска не та.
- Мама права, - серьёзно сказал Лёва. - Без неё было бы не так... торжественно.
Он аккуратно поправил ленту, и она, вопреки всем законам физики, снова встала как надо.
- Моя мама положила мне с собой запасную рубашку и полотенце. Говорила: «Лёва, мало ли что. Дождь, или кто-то вино прольёт, или ещё что». Она у меня предусмотрительная.
- И что?
- А то, что они тебе сейчас нужнее. Рубашка чистая, полотенце сухое. Переоденься, я выйду.
Анечка посмотрела на него с недоумением. В её голове, и без того занятой переживаниями о причёске, не укладывалось, что этот тихий Лёва Либерзон, которого все считали занудой, предлагает ей свою рубашку.
- А ты?
- А я в пиджаке. И мне не холодно, - сказал он, покидая раздевалку, таким тоном, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном.
Когда он вернулся через несколько минут, Анечка сидела в огромной клетчатой рубашке, которая доходила ей почти до колен, поверх мокрой ракетной юбки. Лёва посмотрел на неё и серьёзно сказал:
- Так даже лучше.
- Что лучше?
- Всё. Ты... ты такая настоящая, - сказал он и покраснел.
Анечка уже перестала плакать. Она смотрела на Лёву и впервые заметила, какие у него спокойные, надёжные глаза. И что он, оказывается, совсем не зануда. Просто он такой тихий, серьёзный и какой-то очень правильный.
- Пойдём, - сказал Лёва, протягивая руку. - Торжественная часть скоро начнётся. И мы должны быть в зале.
Они вошли в актовый зал, когда там уже заканчивали рассаживаться. Завуч Эмма Марсовна, заметив Анечку в клетчатой рубашке, из-под которой виднелись остатки бирюзового платья, нахмурилась было, но потом увидела Лёву, который шёл рядом и держал Анечку за руку, и почему-то не стала делать замечание.
Торжественная часть прошла как в тумане. Директор говорил что-то про взрослую жизнь, классный руководитель плакала, одноклассники обменивались подарками. Анечка сидела в Лёвиной рубашке, чувствуя, как её собственная рука всё ещё лежит в его руке, и думала о том, что жизнь, кажется, поворачивается куда-то в другую сторону. В ту сторону, где есть спокойные глаза и запасная рубашка.
«Пусть ваша жизнь будет такой же, как сегодняшний день! — гаркнула Эмма Марсовна в завершении торжественной части выпускного, и все потянулись в спортзал.
Вальс, который должен был быть в программе, отменили. Оказалось, паркет в спортзале промок от воды, которую нанесли на подошвах вбегавшие от дождя выпускники. Вместо вальса устроили танцы в коридоре, и Анечка танцевала с Лёвой, путаясь в его огромной рубашке и наступая ему на ноги.
- А ты точно адвокатом будешь? - спросила Анечка, поднимая голову и задевая его подбородок своей всё ещё внушительной причёской.
- Точно. Буду защищать людей. И тебя тоже, - добавил он неожиданно нежно и серьёзно.
Анечка хотела спросить, от чего именно её нужно защищать, но не спросила. Ей показалось, что она и так знает ответ. От дождя. От неудачных причёсок. От дурацких соседок Зой. От всего, что может пойти не так.
После танцев, уже под утро, когда рассвет только начинал разгонять тучи, Анечка и Лёва сидели на школьном крыльце. Рубашка на Анечке давно высохла, розочки приобрели какой-то новый, таинственный оттенок, а причёска окончательно превратилась в творческий беспорядок, который, как ни странно, шёл ей гораздо больше, чем академичная «ракушка».
Через пять лет он действительно стал адвокатом. А ещё через год они поженились. Анечка надела мамины свадебные перчатки - те самые, счастливые, которые всё так же отбеливались зубным порошком. Тётя Люда получила свои огурцы и приглашение, а также почётное место за столом. На свадьбе она делала Анечке причёску. Но на этот раз простую, красивую. Невеста настояла. А Полина Викторовна плакала и причитала: «Лёва, Лёвушка, береги Анечку». Но это уже совершенно другая история.