Семнадцатого сентября две тысячи двадцать второго года случилось нечто, что — если бы я склонялась к пафосным формулировкам — можно было бы назвать моментом истины. Или потрясением. Озарением. Слиянием с природой. Но я не склонна к высокому стилю, особенно когда дело касается грибов. Поэтому давайте просто начнём с самого начала, без лишней патетики.
Утро выдалось то самое, о которых пишут в книжках про русскую осень, но которые в реальности случаются редко. Я проснулась от того, что солнце настойчиво било в eyelids — нет, в веки, конечно, какие уж там eyelids, — пробиваясь сквозь занавески, которые я забыла задернуть вечером. Глаза открылись сами собой, без привычной борьбы с желанием повернуться на другой бок и pretend that the world doesn't exist. Нет, сегодня мир существовал, и он манил.
На кухне я обнаружила пустую банку из-под кофе. Её гранёные бока тускло поблёскивали в лучах света, падающего из окна, и этот пустой сосуд показался мне знаком. Грибы. Вчера я думала о грибах, и сегодня они не вышли у меня из головы. Тихая охота — так называют это занятие люди, которые никогда не видели меня с корзинкой в лесу. Для меня это была не охота, а медитация. Способ сбежать от телефонных звонков, дедлайнов и бесконечных обсуждений проектов, которые никому не нужны. Лес не спрашивает отчётов. Лес не требует встречных планов.
Корзинка нашлась в кладовке, заваленная старыми газетами и каким-то хламом, который я всё собиралась выбросить, но каждый раз находила причины этого не делать. Плетёное дно было чуть влажным — видимо, в кладовке снова завелась сырость. Я провела пальцем по прутьям, вспоминая, как отец учил меня выбирать корзинки. «Смотри, дочка, чтобы дно было плотным, чтобы грибы не проваливались, а то будешь собирать их по всему лесу». Отец говорил именно так — просто, без лишних слов, но всегда по делу. Он умер двенадцать лет назад, но я до сих пор слышала его голос, когда брала корзинку в руки.
Одевалась я с той тщательностью, которая приходит только с опытом. Сначала термобельё — осенний лес обманчив, утром может быть прохладно, а к обеду ты взмокнешь так, будто пробежал марафон. Потом рубашка с длинным рукавом, лучше всего фланелевая, она защищает от ветра и не цепляется за ветки. Джинсы — старые, с дыркой на колене, которую я никак не соберусь зашить, потому что в них удобно и потому что в лесу никто не смотрит на твои колени. Резиновые сапоги — непременный атрибут любого грибника, даже если прогноз погоды обещает сухую неделю. Лес — не асфальт, там всегда есть лужи, которые выглядят мелкими, но на самом деле уходят в бездну.
К восьми часам утра я уже была на пороге, готовая к выходу. Телефон — полностью заряженный, потому что я современный человек и не умею существовать без связи даже в лесу — лёг в карман куртки. Нож — острый, с удобной рукояткой, подаренный тем же отцом на мой двадцатый день рождения — отправился в чехол на пояс. Корзинка в левую руку, и я шагнула за порог.
Воздух пахнет осенью. Это невозможно передать словами, но я попробую. Он пахнет прелой листвой, остывающей землёй, дымом от чьих-то костров, грибами — да-да, грибами, даже если их ещё не видно. Он пахнет концом чего-то и началом чего-то другого. Он пахнет так, будто мир выдыхает после долгого лета и готовится к зимнему сну. Я набрала полную грудь этого воздуха и почувствовала, как внутри меня что-то отзывается, как просыпается та часть моего существа, которая дремала всё лето в душных офисах и квартирах.
Лес начинался сразу за окраиной посёлка. Мы переехали сюда пять лет назад, сбежав из города, и я до сих пор не могла привыкнуть к тому, что лес — вот он, рядом. Не нужно ехать два часа на электричке, не нужно толкаться в вагонах с другими дачниками. Просто вышел за калитку — и ты уже почти там.
Знакомая тропинка вилась между домами, постепенно теряясь в высокой траве. Здесь, на опушке, ещё попадались люди — соседские собаки выгуливали своих хозяев, парочка пенсионеров сидела на скамейке у въезда в лес, о чём-то споря. Я кивнула им, они ответили рассеянными кивками. В посёлке все знали друг друга, но это знание было поверхностным, не таким, как в городе, где ты можешь годами жить в одном подъезде и не знать имени соседа. Здесь знали имена, но не знали душ. Или не хотели знать.
Потом дома кончились, и начался лес.
Берёзы. Их было так много, что иногда казалось, будто они расступаются передо мной, пропуская, а потом смыкаются за спиной, отрезая путь к отступлению. Белые стволы с чёрными метками — будто кто-то нарисовал их углём, но так и не закончил работу. Молодые берёзки, тоненькие и гибкие, клонились к тропинке, задевая мои плечи листьями, которые уже начали желтеть. Желтизна была разной — от бледно-лимонной до густой, почти оранжевой, и в лучах солнца эти листья светились, как драгоценные камни.
Подосиновики я начала искать почти сразу. Они любили именно эти места — березняк с примесью осин, не слишком сырой, не слишком сухой. Я шла медленно, скользя взглядом по земле, выискивая красные шляпки среди травы. Первый попался почти сразу — крепкий, с толстой ножкой, шляпка размером с чайное блюдце. Я присела, аккуратно срезала ножом, перевернула в руках. Червивый. Второй — ещё хуже, почти весь источник белкового белого цвета был продырявлен маленькими тоннелями. Осень выдалась тёплой и влажной, идеальной для грибов, но и для червей тоже.
Третий подосиновик оказался тем самым, что нужно. Молодой, плотный, с шёлковой шкуркой на ножке. Я положила его в корзинку шляпкой вниз — так делала ещё моя бабушка, говорила, что так грибы дольше сохраняются. Третий, четвёртый, пятый — постепенно дно корзинки скрылось под слоем красно-оранжевых шляпок. Я работала методично, не торопясь, наслаждаясь каждым моментом.
Черный кленовый участок я прошла почти бегом. Не любила это место — слишком тёмное, слишком сырое, слишком тихое. Здесь даже птицы пели реже, будто боялись потревожить что-то, спящее под корнями старых клёнов. Зато после дождей здесь вырастали дождевики — огромные, величиной с детскую голову, белые шары, которые казались марсианскими артефактами, случайно попавшими в русский лес. Бабушка говорила, что они съедобные, пока молодые, но я так и не решилась их приготовить. Что-то в их внешнем виде вызывало у меня недоверие к их кулинарным качествам.
Дальше шли березы, дубы и осины — мои любимые места. Здесь, в полумраке старого леса, я часто находила белые. Боровики. Короли грибного царства. Те самые, ради которых стоило вставать в семь утра и тащиться через кусты и овраги. Я находила их нечасто, может, пару-тройку за сезон, но каждый раз это было маленьким праздником. Нахождение белого гриба — это не удача, это дар. Так говорила бабушка, и я с ней соглашалась.
В тот день, семнадцатого сентября, я шла своей обычной тропой. Мимо старого муравейника, который разросся до размеров небольшой горы. Мимо поваленного дуба, который упал лет десять назад и теперь slowly превращался в питательную среду для новых поколений леса. Мимо овражка, на дне которого вечно стояла вода, даже в самые засушливые годы. Я знала здесь каждый камень, каждый пенёк, каждую ложбинку. Или думала, что знала.
Солнце поднялось выше, стало теплее. Я расстегнула куртку, почувствовав, как спина взмокла от ходьбы. Корзинка отяжелела — подосиновики попадались регулярно, попадались и подберёзовики, скромные серо-коричневые родственники красноголовиков. Белых пока не было, но я не расстраивалась. День был слишком хорош, чтобы портить его разочарованием.
И тут я увидела тропинку.
Нет, это даже тропинкой нельзя было назвать. Скорее — намёк на тропинку. Едва заметный просвет между берёзами, который я почему-то не замечала раньше. Или замечала, но не придавала значения. В этот раз что-то остановило меня. Может, угол падения солнечных лучей, может, настроение, может, просто любопытство — то самое качество, которое не раз доставляло мне неприятности, но от которого я не могла избавиться.
Я свернула направо.
Берёзы здесь были моложе, тоньше, они стояли плотно, будто охраняя что-то. Я протискивалась между ними, чувствуя, как кора царапает ладони, как листья касаются лица. Под ногами хрустели ветки — здесь явно давно никто не ходил. Или ходил, но очень осторожно, очень редко.
Поляна открылась внезапно. Просто я сделала ещё один шаг — и лес расступился.
Она была небольшой, эта поляна. Может, десять на десять метров, идеально ровная, покрытая невысокой травой, которую солнце уже тронуло осенней желтизной. Берёзы окружали её плотным кольцом, их стволы светились в лучах света так ярко, что больно было смотреть. А посреди этой поляны, на залитой солнцем траве, лежал он.
Боровик. Белый гриб. Настоящий, крепкий, красивый — таких я не видела даже на картинках в грибных атласах. Шляпка — цвета выпеченного хлеба, с лёгким глянцевым блеском. Ножка — бочонком, белая, без единого пятнышка. Он лежал на боку, чуть наклонившись, будто присел отдохнуть.
Подождите. Лежал?
Я подошла ближе, присела на корточки. Гриб действительно лежал, а не стоял. Кому-то показалось недостаточным просто срезать его — его аккуратно положили набок. Я взяла его в руки, перевернула. Ножка внизу была обгрызена, но не срезана ножом. Шляпка снизу — чистая, без намёка на трубочники, которые означают, что гриб перезрел. И ни одного червяка. Ни одного.
«Канадцы», — подумала я почему-то. Не знаю, почему именно канадцы. Может, потому что мой брат, который уже лет пятнадцать жил в Торонто, рассказывал мне, что тамошние грибники — ужасные снобы. Берут только самые молодые, самые чистые, а на всё остальное не обращают внимания. «Вот, — подумала я с каким-то странным торжеством, — а я всегда знала, что канадцы — чудаки. Такой гриб срезали и не взяли!»
Я положила боровик в корзинку, аккуратно, поверх подосиновиков. Оглянулась.
И замерла.
Вся поляна была усеяна боровиками. Они лежали рядами, почти ровными, будто кто-то специально раскладывал их здесь. Штук тридцать, может, сорок, может, больше — я не могла сосчитать сразу. Все молодые, все свежие, все без единого червяка. Отборные, одним словом. И все в лежачем положении.
Моё торжество растаяло так же быстро, как и появилось.
Я стояла посреди поляны, держа в руках корзинку с одним-единственным белым, и не понимала, что происходит. Что это? Чья это плантация? Кто здесь собирает грибы и оставляет их сушиться?
Я присела, взяла ближайший гриб. Та же история — ножка снизу обгрызена, но не срезана. Шляпка очищена от листьев и земли, заботливо уложена на бок. Рядом с ней — маленькая веточка, подложенная под шляпку, чтобы она не касалась земли. Как деревянный солдатик, поставленный на отдых. И так — каждый гриб. Каждый.
Тишина. Осенняя, звенящая тишина, в которой далеко-далеко стучит дятел, шелестят листья, и больше — ничего. Ни одной живой души вокруг. Ни звука шагов, ни голосов, ни треска веток. Только я, поляна, и грибы. Много грибов. Очень много.
— Что за чертовщина? — спросила я вслух. Мой голос показался мне чужим, слишком громким в этой тишине.
Я начала собирать. Быстро, почти жадно, не разбирая, просто сгребая грибы в корзинку. Они не помещались. Я расстегнула куртку, сделала подобие мешка из полы — всё равно они не помещались. Грибов было слишком много.
В голове мелькали обрывки мыслей. Кто? Зачем? Почему? Может, грибники-конкуренты, которые знают это место и используют его как хранилище? Глупо. Грибы не хранятся на земле, их сразу нужно перерабатывать. Может, учёные проводят какой-то эксперимент? Тоже глупо — зачем учёным белые грибы на лесной поляне? Может...
Белки.
Мысль пришла неожиданно, но сразу показалась единственно верной. Белки. Канадские белки. Или просто белки — какие они там ни есть. Я читала когда-то, что белки сушат грибы на зиму. Укладывают их на сучья, на пни, на камни, чтобы потом, когда придут холода, вернуться и забрать свои запасы. Но чтобы вот так, целыми полянами, рядами — об этом я не слышала никогда.
Я остановилась, держа в руках очередной гриб. Поднесла его ближе к глазам, рассматривая срез — нет, не срез. Обгрыз. Зубы. Маленькие острые зубы, которые аккуратно перекусили ножку снизу. Они не срезали грибы ножом — они их грызли. Грызли и укладывали сушиться. Грызли и готовились к зиме. Грызли и надеялись, что их запасы останутся нетронутыми.
А я стояла посреди их кладовой и набивала свою корзинку.
Первым порывом было — бросить всё. Вернуть грибы на место, разложить так, как они лежали, и уйти. Тихо, не оглядываясь. Это не мои грибы. Это их грибы. Белок. Маленьких рыжих хозяев леса, которые трудились, может, не один день, собирая этот урожай.
Но грибы уже лежали в моей корзинке. И они были такими красивыми. Такими чистыми. Такими идеальными.
Я набрала полную корзину. Не всю поляну, конечно — грибов там было больше, чем я могла унести. Но достаточно, чтобы мой «улов» стал лучшим за весь сезон. А может, и за всю мою грибную карьеру.
Когда я уходила, я оглянулась. Поляна всё так же светилась в солнечных лучах, берёзы всё так же стояли вокруг неё стражниками, а грибы — те, что остались — всё так же лежали рядами, ожидая своих хозяев. Или меня. Если я решу вернуться.
Дорога домой прошла в каком-то тумане. Я неслышно ступала по знакомым тропинкам, автоматически перепрыгивала через овражки, наклонялась под низкими ветками. В голове стучала одна мысль: я обворовала белок. Я — вор. Я пришла в чужой дом и забрала то, что мне не принадлежало. Да, грибы — они не чьи-то, они растут сами по себе. Но эти грибы уже были собраны. Уже были чьими-то. И этот кто-то был не я.
Дома я выложила грибы на стол. Они лежали горой — желтовато-коричневые шляпки, белые ножки, лесной запах, от которого кружилась голова. Я смотрела на них и не могла отделаться от чувства вины.
— Ну и что? — спросила я вслух, обращаясь к пустой кухне. — Ну и что теперь? Выбросить их? Вернуть? Или...
Или приготовить и съесть. Что я в конце концов и сделала.
Чистка грибов заняла два часа. Я работала тщательно, отрезая каждую маленькую веточку, каждый комочек земли. Варка — ещё час. Жарка с луком и картошкой — ещё полчаса. Когда я села за стол с полной тарелкой, за окном уже темнело.
Грибы были вкусными. Нет, они были восхитительными. Они были идеальными. Может, потому что я чувствовала себя виноватой. Может, потому что они действительно были лучшими из всех, что я когда-либо пробовала. Или потому, что в них было что-то ещё — что-то, что я не могла объяснить словами.
Той ночью мне снились белки. Маленькие, рыжие, они сидели на ветках и смотрели на меня своими чёрными глазами-бусинками. Они не нападали, не кричали, не ругались. Они просто смотрели. И я проснулась с тяжёлым чувством, которое не проходило до самого обеда.
Подругам я рассказала всё как есть. Мы сидели у Наташки на кухне, пили чай с пирогом — тем самым, из белых грибов, которые я принесла, — и я описывала им поляну, грибы, свои догадки и свою вину.
— Ты что, совсем? — Наташка смотрела на меня как на сумасшедшую. — Белки? Серьёзно? Ты думаешь, белки способны на такое?
— А кто ещё? — я пожала плечами. — Люди так не делают. Никто не оставляет грибы сушиться на поляне. Это бессмысленно.
— Может, это какие-нибудь учёные, — вставила Ленка, третья наша троица. — Или лесники. Или...
— Лесники тут не ходят, — перебила я. — И учёные тоже. Это место глухое, я сама его случайно нашла.
— Ну и ладно, — Наташка махнула рукой. — Грибы съела, вкусно было, чего теперь переживать? Белки, говоришь? Так они зимой спасибо скажут, если ты им кормушку повесишь.
— Кормушку? — я задумалась. Это было... не искуплением, конечно, но чем-то. Жестом. Признанием.
— Кстати, — Ленка посмотрела на меня с подозрением. — Ты туда больше не ходи. А то белки тебе накостыляют.
— Что? — я рассмеялась, но смех вышел натянутым.
— Ну да. Если это правда белки, они тебя запомнили. И если ты ещё раз придёшь на их поляну, они тебе такого устроят... Мама не горюй.
— Белки не могут устроить «мама не горюй», — возразила я. — Они маленькие.
— Ты так думаешь? — Ленка прищурилась. — А ты видела, что они могут? Они же эти грибы по одному перетаскивали. Каждый. Отдельно. Представь, сколько в них злости и упорства.
Мы посмеялись, но шутка запала мне в голову.
Я вернулась на ту поляну через неделю. Не за грибами — просто посмотреть. Просто убедиться, что всё это было на самом деле.
Тропинка между берёзами нашлась не сразу. Я дважды прошла мимо, прежде чем заметила тот самый просвет. Поляна была всё такой же — залитая солнцем, окружённая белыми стволами. Только грибов на ней не было. Ни одного. Пустая трава, жёлтые листья, тишина.
Я постояла немного, прислушиваясь. Где-то высоко в кронах шелестели листья. Где-то далеко стучал дятел. Где-то совсем рядом — звук, похожий на цоканье. Я подняла голову.
На ветке берёзы, прямо над моей головой, сидела белка. Рыжая, с пушистым хвостом и чёрными глазами-бусинками. Она смотрела на меня. Молча. Не двигаясь.
— Прости, — сказала я вслух, чувствуя себя полной дурой. — Я не знала. Правда не знала.
Белка не ответила. Она просто развернулась и исчезла в листве, оставив после себя только качающуюся ветку.
Я ушла ни с чем. Корзинка, которую я взяла на всякий случай, осталась пустой. Но мне почему-то стало легче.
Прошёл год. Потом ещё один. Я больше не находила ту поляну. Или она исчезла. Или я просто не могла её найти. Но каждый сентябрь, семнадцатого числа, я вспоминаю тот день. Вспоминаю грибы, разложенные рядами. Вспоминаю белку на ветке. Вспоминаю вкус тех грибов — самых вкусных в моей жизни.
И думаю: может, они собирают только семнадцатого сентября? Может, это их праздник, их день урожая, который я случайно нарушила своим появлением?
В следующем году я попробую снова. Попробую найти ту поляну, ту тропинку, то место между берёзами. И если я найду грибы — я их не возьму. Просто посмотрю. Просто поклонюсь. И уйду.
Белки — они forgiving. Наверное. Надеюсь.
