День, когда клонировали неандертальца. Научно-фантастический рассказ.
Маша неожиданно обнаружила, что неандерталец умеет читать. Произошло это в среду, около полудня, на третьем за этот день кофе.
Это было выдающееся открытие. Для науки. Для Маши лично это означало, что нужно переписать три главы диссертации и позвонить научруку, который будет делать вид, что рад. Научрук был человек сложный. Он посвятил жизнь тому, чтобы окружающие это понимали — и в целом преуспел.
Аб сидел за столом напротив и держал журнал — не как привыкший к журналам человек, а как человек, который только что понял, что журналы в принципе бывают, и это оказалось интересно.
Листал медленно, задерживался на фотографиях. Потом остановился на странице с текстом и стал водить пальцем по строкам.
— Аб, — сказала Маша.
Он поднял голову. Широкое лицо, тяжёлые надбровные дуги, абсолютно непроницаемые тёмные глаза, в которых тем не менее всегда что-то происходило.
— Ты читаешь?
Аб помолчал. Потом сказал:
— Буквы знаю.
— Давно?
— Долго.
Маша поставила кофе на стол. Потом заметила, что Аб отвлёкся от журнала и внимательно смотрит на кружку. Переставила на подоконник. Потом подумала, что не знает, а можно ли ему кофе. В инструкции этого не было. В инструкции вообще многого не было — например, как разговаривать с человеком, которого официально считают не человеком.
Аб постучал пальцем по странице.
— Тут написано, что мы были низкоразвитыми и у нас не было языка.
— Сейчас это уже не модная теория, — сказала Маша.
— Знаю, — сказал Аб. — Я читал. — Он помолчал. — Кто писал?
— Люди.
Аб кивнул — медленно, как будто это объясняло всё.
За восемь месяцев Маша привыкла к тому, что Аб отвечает не на вопросы, а на что-то другое — на что-то, что находится за границами вопросов. Будто человеческий язык для него был инструментом слишком грубым, и он пользовался им с усилием, как человек, которому дали молоток, а ему надо было вышивать крестиком.
Аба вырастили в лаборатории Института эволюционной антропологии из реконструированного генома. Геном собирали пятнадцать лет из тысяч фрагментов ДНК, извлечённых из костей трёх неандертальцев — двух из Хорватии, одного из Сибири. Потом ещё три года спорили, имеют ли они право это делать. Потом сделали.
Аб — это первое слово, которое он произнёс. Лингвисты потом долго спорили, что это значило. Оказалось — просто первые две буквы алфавита. С чего-то же надо начинать.
Официально Аб числился «объектом исследования». В документах так и было написано: «объект». Маша однажды спросила у заведующего лабораторией, профессора Юрия Гольцмана, почему не «субъект».
— Потому что субъект предполагает права, — ответил Гольцман и сменил тему с той лёгкостью, с которой люди его поколения меняли всё — темы, убеждения, научные парадигмы — в зависимости от финансирования.
Маша тогда не стала спорить. Она ещё не знала про журнал и что Аб умеет читать.
Неандертальцы исчезли примерно сорок тысяч лет назад. Долго считалось, что хомо сапиенсы их вытеснили — или съели, мнения расходились. Потом выяснилось, что они оказывается скрещивались. Что у большинства живых людей на Земле есть от одного до четырёх процентов неандертальского генома. Что мы, строго говоря, родственники.
У Аба мозг был больше, чем у среднего Homo sapiens. Это выяснилось на первом МРТ и произвело на всех нехорошее впечатление. Большой мозг у существа, которое числится «объектом», — это неловко. Особенно когда объект иногда пользуется им лучше, чем субъект.
Выяснилось это случайно: кто-то из лаборантов оставил на столе кубик Рубика. Аб покрутил его минуты две и собрал. Лаборант Дёмин, который до этого пытался собрать этот хитроумный геометрический парадокс две недели, тихо убрал кубик в ящик стола и больше не доставал.
Неандертальцы вообще были устроены именно так: затылочные доли мозга — те, что отвечают за пространственное мышление, — у них были развиты значительно сильнее нашего. Эволюция знала, что делала. Просто никто не спрашивал.
Когнитивные тесты первых месяцев показали неожиданное: Аб плохо справлялся с задачами на абстрактное мышление и прекрасно — с задачами на пространственное. Он мог с первого взгляда оценить расстояние до предмета с точностью до сантиметра. Он запоминал лица навсегда. Он чувствовал ложь — не всегда мог объяснить как, но чувствовал почти безошибочно.
— Он не глупее нас, — сказала Маша на первом совещании рабочей группы. — Он просто думает иначе.
— Это одно и то же, — сказал кто-то из юридического отдела.
Маша посмотрела на него. А юрист смотрел в ноутбук с видом человека, который давно всё решил и теперь просто ждёт, когда правда будет оформлена правильно.
Кофемашина в коридоре третьего этажа не работала с ноября. И это в здании, где свободно манипулируют уникальными геномами! Воскрешают древние виды и создают новые.
Видимо, ДНК проще — у неё хотя бы есть инструкция. Инструкция к кофемашине была утеряна ещё при предыдущем заведующем. Сама машина пережила трёх заведующих, два сокращения бюджета и одну проверку Счётной палаты — и всё равно не работала. Зачем только стоит здесь? Маша давно перестала удивляться. Российская наука умела расставлять приоритеты.
В четверг пришёл Комитет.
Комитет состоял из пяти человек — двух биоэтиков, юриста, представителя министерства и женщины, которую никто не представил, но которая делала пометки в блокноте и, судя по всему, решала всё. Смотрела она так, будто уже прочитала протокол этого заседания — включая ту часть, которую ещё не написали — и не нашла возражений.
Блокнот у дамы был бумажный. Маша не знала, что это значит, но почему-то было страшнее, чем если бы у неё был пистолет. Наверное, потому что пистолет — это конец разговора. А блокнот — его начало.
Они собрались в переговорной. Аб сидел за стеклом в соседней комнате и делал вид, что внимательно смотрит телевизор - передачу про миграцию тюленей в Баренцев море. Маша же знала, что он их слушает.
— Вопрос о правовом статусе объекта, — начал юрист, — требует прежде всего ответа на вопрос о его принадлежности к виду Homo sapiens.
— Он Homo neanderthalensis, — сказал Гольцман. — Это не предмет дискуссии.
— Именно, — кивнул юрист. — Следовательно, существующее законодательство о правах человека формально...
— Подождите, — сказала Маша.
Все посмотрели на неё.
— Он понимает язык. Он может говорить. Он умеет читать. Он помнит всё, что с ним произошло. Мы говорим о его правовом статусе в трёх метрах от него.
Пауза.
— Комната звуконепроницаемая, — сказал представитель министерства.
— Не совсем, — сказала Маша.
Все одновременно посмотрели на Аба. Аб смотрел в телевизор. На экране события в документальному фильме развивались драматически - тюлени застряли во льдах в Белом море до мая. И до Баренцева вовремя им уже ну никак не добраться.
— Даже если он слышит, — осторожно начал один из биоэтиков, — это не означает...
— Что?
Биоэтик замолчал. Это был тот редкий случай, когда риторический вопрос действительно не имел ответа.
Женщина с блокнотом подняла голову и в первый раз посмотрела на Машу.
— Какой у него словарный запас?
— Около восьмисот слов. Растёт каждую неделю.
Женщина кивнула и что-то записала. Маша не могла видеть что, но почему-то была уверена, что это не «словарный запас».
Аба попросили зайти.
Он вошёл — большой, широкоплечий, в футболке с принтом Земли из космоса — выбрал в интернет-магазине себе сам, лаборатория заказала. Маша подумала: существо, которое провело в этих стенах всю свою жизнь, выбрало на футболку то, чего никогда не видело.
Насколько она помнила из курса географии, когда последние неандертальцы бродили по земле, даже ландшафт и очертания суши и океанов были немного другими.
Аб огляделся. Сел на стул, который ему указали. Положил руки на стол — широкие ладони, короткие пальцы.
Юрист откашлялся.
— Аб, вы понимаете, почему вы здесь?
Аб молчал секунды три. Потом:
— Вы решаете, кто я.
— В каком смысле?
— Человек. Или нет.
Юрист посмотрел в свои бумаги.
— Скажите... как вы себя чувствуете?
Аб посмотрел на него спокойно.
— По сравнению с чем?
Юрист открыл рот. Закрыл. Снова посмотрел в бумаги — на этот раз с видом человека, который ищет там ответ на вопрос, которого не ожидал.
Маша почувствовала острое желание зааплодировать. Сдержалась — протокол взаимодействия с объектом аплодисментов не предусматривал.
— Аб, — сказал представитель министерства, откидываясь на спинку кресла, — вы понимаете, что значит быть частью большого проекта? Государственного значения?
— Нет, — сказал Аб.
— Это значит... — начал представитель.
— Я понимаю «большой». Я понимаю «проект». — Аб помолчал. — «Государственный» — не очень.
— Ну как же, — сказал представитель с ободряющей улыбкой, которой пользовался, судя по всему, на всех переговорах. — Страна, общество, мы все вместе...
— А, государственный - это когда ты важен, — сказал Аб, — но не для себя.
Представитель министерства открыл рот. Закрыл. Посмотрел на юриста. Юрист изучал бумаги и не излучал флюидов поддержки.
— Аб, — сказала вдруг женщина с блокнотом, — вы можете понять, что человек чувствует, до того, как он это скажет?
В комнате стало чуть тише.
— Иногда, — сказал Аб.
— Как?
— По тому как дышит. Как держит руки. — Он помолчал. — Как смотрит, когда думает, что на него не смотрят.
Женщина с блокнотом снова что-то записала. На этот раз дольше.
— Это... полезное качество, — сказала она.
— Смотря для кого, — сказала Маша.
Женщина взглянула на неё — коротко, без выражения — и вернулась к блокноту.
— Аб, — продолжал юрист, явно пытаясь вернуть заседание в протокольное русло, — вы понимаете, что решение комиссии определит условия вашего дальнейшего... пребывания?
— Да, — сказал Аб.
— И вы хотите что-то сказать комиссии?
Аб оглядел всех по очереди — медленно, лицо за лицом. Маша знала, что он запомнит их навсегда. Не имена — имён ему никто и не назвал. Но как сидит юрист, чуть сгорбившись над бумагами. Как представитель министерства держит руки на животе. Как женщина с блокнотом не моргает, когда думает. Каждая морщинка, каждая черточка отпечатается в его большой голове.
— Те, от кого взяли, — сказал он. — Мои кости. Давно.
Маша кивнула в знак поддержки, понимая о чем он.
— Я думаю о них, — сказал Аб. — Иногда. О тех людях.
— Они не были людьми, — сказал представитель министерства. — В действующей терминологии — нет.
Аб посмотрел на него. Ровно, без выражения. Потом — очень медленно — кивнул.
— Понимаю, — сказал он.
Заседание закончилось без решения. Комитет взял три недели на консультации. Женщина с блокнотом уходила последней и в дверях обернулась к Маше.
— Он различает намерение до того, как человек его высказал?
Маша подумала секунду.
— Да.
— Интересно, — сказала женщина и ушла.
Маша смотрела на закрытую дверь. «Полезно» — это про науку. «Интересно» — это про людей, которым наука нужна для чего-то ещё. Таких людей Маша боялась больше, чем тех, кто просто говорил «нет».
Вечером Маша принесла Абу чай.
Он сидел у окна. За окном шёл дождь — редкий, осенний, который идёт как будто без особой цели.
— Аб.
Он обернулся.
— Они примут какое-то решение. Я не знаю какое.
— Знаю, — сказал он.
— Откуда?
— Видел лица.
Маша поставила чай на подоконник. Они помолчали вместе — она и существо, которое, по сути, было мертво сорок тысяч лет, а теперь смотрело на дождь и думало о чём-то, для чего у него пока не хватало нужного словесного арсенала, чтобы это описать.
— Аб, — сказала она, — кем ты себя считаешь?
Он долго смотрел в окно.
— Я думаю, — сказал он наконец, — что у вас есть слово «человек». И вы очень держитесь за это слово.
— А у тебя?
Он чуть повернул голову. Что-то промелькнуло в тёмных глазах — не обида, не гордость. Что-то старше этого.
— У меня нет слова, — сказал он. — Но есть я.
Маша взяла свой чай. За окном шёл дождь. В комнате было тихо — той тишиной, после которой что-то обязательно меняется.
Потом Аб сказал, не поворачиваясь:
— Та женщина с маленьким журналом…
— С блокнотом.
— Да. Она думает не про понятия «человек» или «не человек».
— А про что?
— Про «можно» или «нельзя».
Аб сказал это просто, без интонации — как сообщают погоду. Маша не ответила.
За окном дождь шёл всё так же, без цели и без спешки. Аб смотрел на него долго. Потом сказал тихо, почти себе:
— Охотник всегда знает, что делать с тем, кого поймал.
Научная основа
Геном неандертальца был впервые полностью секвенирован в 2010 году Сванте Паабо и его командой (Нобелевская премия, 2022). У большинства людей незафриканского происхождения 1–4% ДНК — неандертальского. У неандертальцев был ген FOXP2, связанный с речью — что делает вопрос об их языке открытым по сей день. Их мозг был в среднем крупнее нашего, но иначе устроен — с более развитыми затылочными долями, что предполагает иной когнитивный стиль: превосходные пространственные способности при иначе организованном абстрактном мышлении. Теоретическая возможность геномной реконструкции существует. Этически — под запретом. Пока.