Уже светло. В последнее время я просыпаюсь поздно. Тренировки делают своё дело - наконец-то, я начала глубоко и по-настоящему спать, а не просто опрокидываться на пару часов в дурман, чтобы потом, полуживой, бродить по поверхности существования, силясь выполнять свои постылые обязательства и до конца не понимая, в каком я из миров. Сейчас жизнь опять строго разграничена, между сном и явью прочертилась четкая черта, отделяющая мир патологических грёз от мира насущной необходимости. Определенность. Это придаёт уверенность, обеспечивает хороший, полноценный сон, позднее пробуждение и отсутствие творческих импульсов.
Я сыплю в чайник заварку, пока кот, обеспокоенно мурчит, призывая меня позаботиться об его оголодавшем организме, пока собака с притворной скромностью косит на меня глаза-пуговки. Каждый из них смотрит на меня из своего внутреннего пространства, не выходя на уровень моих мыслей, но цепко замечая каждое мое движение, отражающееся на их маленьких мохнатых жизнях. Я думаю, зачем я всё время завожу зверье - я не особо люблю этих мохнатиков, я морщусь, когда вижу сюсюканье с ними как с детьми, когда слышу возвышенные сентиментальные сентенции об их невинной сущности.
Животное это животное - оно абсолютно хорошо в своей неизменяемой сущности, раз и навсегда сотворено и в рамках своей ограниченной статичной личности уже совершенно, ибо совершено и завершено. Чего никак не скажешь о человеке. Наверно, я впускаю в свою жизнь зверей, чтобы отдыхать иногда от сложности и путанности человеческих взаимоотношений. Здесь всё предельно просто.
Кошак уткнулся в миску, в медитативной отстраненности пожирая кё содержимое, пёся обеспокоенно оглянулась на свою. Я выдерживаю характер, молчаливо и обличающе указывая ей на сгрызенный пульт от телевизора. Она преисполняется раскаяния, смиренно подползает ко мне и переворачивается, оголяя брюхо, являя абсолютную готовность на всё, дабы загладить свою вину. Обычно её артистично-демонстративное смирение меня смешит, но сегодня я отталкиваю её от себя, внезапно вспомнив о просмотре премьеры нового спектакля Михалкова с участием Ефремова.
Я вдруг понимаю, кого мне напоминает побитый Ефремов, растелившийся перед Михалковым, и это понимание вызывает досаду - чувство ссадняще- неприятное, что-то вроде вялого блеклого стыда. Собака понятна и естественна в своём непроизвольном подхалимаже. Человек, опустившийся до уровня собаки в своём стремлении выжить любым путём, до боли жалок. Если долго бить кота, он никогда не превратится в собаку, он так и останется котом, с переломанными лапами, харкающий кровью, из последних сил шипящий в злой непокоренности - ни одного кота не сломать до состояния собаки. Если бабочке обломать крылья и выдрать ноги, она всё равно уже не превратиться в гусеницу - просто сдохнет, пути назад у неё нет. У неё вообще только один путь. Никакой вариативности. В этом её эволюционная слабость, природная недоработка. Животные ограничены своей сущностью. Человек, обладающий душевной гибкостью и особым актерским дарованием, выживет почти в любой ситуации, обернется кем угодно, если приспичит - котом, собакой, тараканом, крысой, даже взлетит на несколько минут, если прислюнявит на плече нечто, похожее на парашют. Человек способен на всё - на 90% процентов это пугает. Но 10 процентов всё-таки остаются для надежды...