На крючке для забытых вещей снова висел номерок 43. Алевтина остановилась у двери, сняла мокрую варежку и дотронулась до круглого белого пластика так, будто тот мог обжечь сквозь пальцы.
В раздевалке уже шумела вода. Под потолком горел жёлтый свет, на зелёной краске у батареи вспухали старые пузыри, а с крана в умывальной срывались редкие капли, каждая с коротким стеклянным звуком. Пол лип к подошве. Халат у Алевтины сразу потяжелел по подолу, хотя смена только началась. Она сняла номерок, подержала на ладони, перевернула. На обороте, как и раньше, шла едва заметная царапина через четвёрку. Та самая.
Вещи здесь забывали каждый день. Шапки, детские варежки, заколки, резинки для волос, пакет с апельсинами, однажды новый сапог. Но номерки не возвращаются через двадцать два года. Их не ждут.
Алевтина сунула кругляш в карман халата, поправила узел на затылке и пошла к кассе. У окна уже стояла Варя. Светлая коса лежала на плече, чёрная куртка была расстёгнута, на воротнике блестела молния, которую девушка всё время дёргала вверх и вниз.
— Ты рано, — сказала Алевтина, доставая ключи.
— Мне не в баню, — ответила Варя. — Мне к тебе.
Слова были простые, но рука у Алевтины не сразу попала ключом в замок. Со второго раза вышло.
Варя положила на стол бледный лист с синим штампом.
— Я взяла копию. Для банка и загса. Там что-то не сходится.
Из раздевалки донеслось:
— Алевтина Павловна, сдачу не забудь!
— Помню, — отозвалась она и только тогда посмотрела на бумагу.
Тень от оконной рамы легла поперёк листа. Название роддома в графе не читалось, будто кто-то провёл сухой губкой. Дата регистрации стояла через десять дней после рождения. Формально в этом не было беды. На деле у Алевтины во рту сразу появился металлический привкус.
— Что не сходится? — спросила она.
— Ты мне всегда говорила, что я родилась в областном, в снегопад, и дед ездил за вами на старой Волге. А здесь нет роддома. И дед уже три года как не жил с нами к тому времени, это тётя Галя вчера сказала.
Алевтина выдвинула ящик кассы и промахнулась мимо ручки. Сразу ещё раз. Только с третьего раза ящик поддался.
— Тётя Галя много говорит.
— А ты мало. Даже слишком.
Гул фена за стеной стал ровнее. Кто-то засмеялся. В бане по утрам всегда было одно и то же: женщины приносили с собой вёдра, пакеты, новости, жалобы на цены, рецепты творожной запеканки и чужие судьбы. Но в то утро всё шло криво, словно пол под кафелем чуть сдвинулся и никто, кроме Алевтины, этого не замечал.
Она сложила бумагу вдвое.
— Вечером поговорим.
— У меня через пять недель свадьба. И ипотека. Мне не вечером надо, а сейчас.
— Сейчас у меня смена.
— А у меня что? Праздник?
Варя сказала это тихо, даже без нажима, и от этого фраза легла на стол тяжелее утюга.
На подоконнике стояла банка с недоваренным вареньем, которую вчера принесла Фаина. Банка остыла, сверху сироп взялся тонкой плёнкой. Алевтина посмотрела на неё, будто там был ответ.
— Документы будут, — сказала она. — Бумаги найду.
— Я не про бумаги.
Варя забрала лист, сложила его вчетверо и сунула в карман куртки. Молния дёрнулась вверх, вниз, снова вверх. На секунду девушка стала похожа на маленькую, когда в шесть лет не могла застегнуть зимний комбинезон и сердито пыхтела посреди прихожей.
— В пять приду ещё раз, — сказала она. — И ты не уходи.
Она ушла, оставив после себя холодный воздух от улицы и резкий след от молодого дыхания, которым люди в двадцать два ещё умеют толкать мир в грудь.
Алевтина стояла у кассы и думала только об одном: номерок 43 вернулся не сам.
К полудню женская смена разошлась, и баня ненадолго стихла. Только чайник в подсобке посвистывал, да Фаина за тонкой дверью ровняла стопку полотенец, ударяя краями о стол с такой точностью, будто вымеряла не ткань, а годы.
— Фаина Семёновна, — позвала Алевтина.
— Слышу.
— Ты утром ничего на крючок не вешала?
Фаина вышла из подсобки, поправляя очки на цепочке.
— Что именно?
Алевтина вынула номерок из кармана и положила на стол между ними.
Старуха не изменилась в лице. Только пальцы, сухие и мелкие, вдруг потянулись не к номерку, а к краю жилетки.
— Откуда он?
— Я у тебя спрашиваю.
— Не я.
И больше ничего не добавила. Но у Алевтины уже было то, чего не было ещё час назад: чужое молчание в ответ на свой страх.
В три часа дверь с улицы открылась ещё раз. В тёплый пар вошла Римма в сером пальто до колена, с мокрыми от снега волосами у висков. На правой руке блеснуло тонкое кольцо. Она стряхнула с рукава воду, разгладила манжету и огляделась так, будто искала знакомую улицу в чужом городе.
— Мама.
Алевтина не любила это слово при посторонних. Слово сразу делало тесно. А Римма всегда знала, где теснее всего.
— Ты без звонка, — сказала Алевтина.
— Так вышло.
Фаина за спиной тихо поставила кружку на блюдце и ушла в прачечную, хотя всё бельё там уже давно было сложено.
Римма сняла перчатки, положила их на стол.
— Мне надо с тобой поговорить.
— Не одной тебе.
— Варя уже приходила?
— Приходила.
— Что сказала?
— То же, что и ты сейчас скажешь, только короче.
Римма опустила глаза. В её сладком парфюме было что-то совсем не банное, городское, сухое. Он смешался с эвкалиптом, и Алевтине стало трудно дышать.
— Я не знала, что она полезет в бумаги так скоро.
— А когда, по-твоему, ей было можно?
— Не при мне, мама.
— А при ком?
Римма провела пальцами по манжете, разгладила невидимую складку.
— Баню закрывают. Архив увезут. Если она увидит журнал смен, если спросит у Фаины…
— Ты приехала ради журнала?
— Я приехала не ради бумаги.
— А ради чего?
Римма вскинула голову. Глаза у неё были те же, что у Вари, только усталые.
— Я приехала не дать ей узнать всё так.
— А как, Римма? Красиво?
Слово повисло между ними, как мокрое полотенце, которое уже некуда вешать.
Римма села на табурет.
— Я хотела сама. Честно.
— Когда?
— Не начинай.
— Я ещё не начинала.
За тонкой перегородкой кто-то включил воду на полную. Шум заполнил помещение. И всё же Римма говорила почти беззвучно, как всегда, когда было поздно отступать.
— Ей двадцать два. У неё своя жизнь. Свадьба, квартира, работа. Зачем сейчас ломать ей всё сразу?
— А держать на лжи, это не ломать?
— Ты сама так решила.
Алевтина медленно сняла с крючка ключ от подсобки.
— Нет. Сама я решила другое. А вот ты тогда промолчала.
Римма закрыла лицо ладонью на секунду, будто от горячего воздуха.
— Мне было шестнадцать.
— Мне было тридцать шесть. И я тоже не знала, что делать.
Они замолчали. Чайник щёлкнул крышкой. В коридоре прошла женщина в розовой шапке, заглянула и спросила:
— Ой, я не мешаю?
И тут же исчезла.
Римма встала.
— Можно забрать её вечером? К себе. Я поговорю.
— Нет.
— Мама.
— Нет.
— Ты думаешь, она простит тебя, если услышит всё от Фаины или от какой-нибудь тёти Гали?
Алевтина ответила не сразу.
— Я не думаю про прощение. Я думаю, как её не унизить.
Римма сжала перчатки.
— Уже поздно.
И ушла так быстро, что дверь ещё качалась, когда Алевтина вдруг поняла: номерок, бумаги, Римма без звонка. Всё сошлось в один день. Значит, кто-то уже тронул старое дно.
К вечеру пар в женском отделении стал гуще. По пятницам после работы шли самые разговорчивые. Одни жаловались на суставы, другие на невесток, третьи обсуждали цены на клубнику, будто за окнами был июнь, а не февраль. Алевтина ходила между лавками, доливала воду в тазы, меняла ковши, отвечала коротко. Но слух цеплялся за каждое слово, которое хоть отдалённо пахло домом.
— Свадьбу-то когда играете? — спросила у Вари одна из постоянных, тётка с оранжевым полотенцем на голове.
— В апреле, — ответила Варя.
— И правильно. Весной всё легче.
— Не всё, — сказала Варя.
Алевтина услышала это из-за двери и сжала мокрую тряпку так, что вода побежала по пальцам.
Фаина принесла из прачечной чистые простыни.
— Ты бы села, Аля.
— Некогда.
— Руки белые уже.
— От воды.
— Не только.
Алевтина не ответила. Фаина постояла рядом, глядя не на неё, а на дальнюю стену.
— Она всё равно узнает.
— От кого?
— От времени.
— Ты, Фая, начала говорить, значит, дошло.
— Я не начала. Я просто вижу.
Алевтина отставила ведро.
— Журнал у тебя?
Фаина долго молчала.
— У меня.
— Зачем взяла?
— Чтобы никто чужой не взял.
— Отдай.
— Не сегодня.
— Фая.
— Не сегодня, Аля.
Это было почти беззвучно. Но в этих двух словах стояла такая твёрдость, что Алевтина ничего не сказала. Только подняла ведро и ушла к дальним полкам, где пар ложился плотнее и лица растворялись быстрее.
В пять Варя пришла снова. Не одна. За ней, немного боком, вошла Римма. Увидев её, девушка остановилась, обернулась и спросила:
— А ты что здесь делаешь?
Римма не сразу нашла слова.
— Я к бабушке.
— Удобно. Я тоже.
Алевтина уже знала: говорить здесь нельзя. Баня всё слышит, а стены в таких местах служат не хуже соседок.
— После смены, — сказала она. — В девять.
— Я дождусь, — ответила Варя.
— И я, — сказала Римма.
Ночь 2004 года вернулась к Алевтине не сразу. Сначала запахом. Влажное бельё, печная гарь, пар и железо. Следом светом, который мигал над прачечной. И уже после этим коротким, глухим стуком в форточку, когда ветер бил снегом в стекло так, будто кто-то с улицы просился внутрь.
Тогда баня работала дольше. Люди мылись до позднего. В тот вечер всё кончилось в одиннадцатом часу. Фаина мыла пол в раздевалке. Алевтина считала выручку. Римма сидела в подсобке, белая, сухая, с двумя тонкими косами и лицом ребёнка, который уже понимает, что назад ничего не вернётся.
— Болит? — спросила Алевтина.
— Нет.
Соврала. Это было видно по рукам. Девочка держалась за край скамьи так, будто хотела согнуть дерево.
— В областной надо, — сказала тогда Фаина.
— Не успеем, — ответила Алевтина.
— Надо было раньше думать.
— Раньше я думала, что обойдётся.
Римма закрыла глаза.
— Не ругайтесь.
Слова были почти беззвучные. А через десять минут стало ясно, что ругаться уже поздно.
Форточка свистела. Красное ведро стояло у стены. На стиральной тележке Алевтина расстелила простыню. Фаина кипятила воду в большом баке, руки у неё ходили быстро, как всегда, но губы всё время шевелились, будто она считала.
— Мам, — сказала Римма. — Мам, мне холодно.
Алевтина накрыла её ещё одним полотенцем.
— Сейчас. Сейчас.
Снаружи кто-то дёрнул ручку служебного входа. Все трое замерли. Тишина вышла вязкая, тяжёлая. Ещё дёрг. И голос дворника:
— Алевтина Павловна, у вас свет в окне. Закрылись?
— Закрылись! — крикнула Фаина. — Идите уже!
Шаги ушли. Снег снова зашуршал по стеклу.
Утро того дня Алевтина помнила хуже, чем ночь. А ночь помнила до каждой тряпки. Как лампа мигала. Как Римма, совсем девочка, кусала край полотенца. Как у Алевтины пальцы перестали разгибаться и пришлось силой отдирать их от мокрой ткани. И как ровно в половине первого в прачечной раздался новый голос, тонкий, злой, упрямый. Такой маленький, а уже с характером.
— Девочка, — сказала Фаина.
Алевтина села на табурет, потому что ноги не держали.
— Тихо, тихо…
Римма отвернулась к стене.
— Не надо мне её показывать.
Эти слова Алевтина носила в себе двадцать два года. Не потому, что Римма была плохой. В шестнадцать люди говорят не ртом, а тем местом внутри, где всё перепутано. И всё же именно эти слова тогда сделали остальное возможным.
— Ты не в себе, — сказала Фаина.
— Унесите.
— Куда?
— Куда хотите.
Алевтина взяла ребёнка на руки. Тёплое, скользкое, красное личико, мокрые ресницы, рот, который никак не хотел умолкнуть. Она стояла с девочкой у груди и смотрела на дочь, а в голове было только одно: если дать этой минуте пройти как есть, утром в городе уже будут говорить. Сначала беззвучно. К обеду вслух. А вечером поимённо.
— Фая, — сказала Алевтина. — Дай простыню.
— А дальше что?
— Дальше разберёмся.
— Ты понимаешь, что творишь?
— Понимаю.
Она не понимала почти ничего. Только одно: девочку она не отдаст никому.
В девять вечера, когда последние посетительницы ушли, баня стала звучать иначе. Без голосов она будто сразу постарела. Слышно было, как на дальней трубе собирается и падает вода. Как печка в парной трещит уже не бодро, а устало. Как под дверью тянет морозом, хотя внутри жарко.
Варя сидела в пустой раздевалке на скамье, сцепив руки между коленями. Римма стояла у окна. Фаина принесла из подсобки толстый журнал в синей обложке и положила на стол.
— Я здесь лишняя, — сказала она.
— Нет, — ответила Алевтина. — Ты останешься.
Фаина кивнула и села у двери, словно сторожила не выход, а время.
Журнал раскрылся на середине. Бумага была жёлтая, сухая, с тёмным краем. На одной странице значилась пятничная смена февраля 2004 года. Ниже шли фамилии. Алевтина Павловна. Фаина Семёновна. Прачка по вызову отсутствует. Строчка ниже была вырвана почти до корешка.
Варя провела пальцем по неровному краю.
— Кто вырвал?
Никто не ответил.
— Кто вырвал? — повторила она, уже глядя на Римму.
Римма не подняла глаз.
— Я.
— Зачем?
— Думала, так будет легче.
— Кому?
Фаина шумно выдохнула носом.
— Бумага никого ещё не спасала.
— А что спасало?
Старуха посмотрела на Алевтину.
— Иногда чужая спина.
Варя резко повернулась к ней.
— Говорите нормально. Я не маленькая.
— А я и говорю нормально, — сказала Фаина. — Просто прямое слово тяжёлое.
Римма подошла к столу.
— Варь, поехали ко мне. Не здесь.
— Почему не здесь? Ты стыдишься этого места?
— Не этого.
— А чего?
Римма провела ладонью по волосам, как делала всегда, когда слова застревали.
— Себя.
Варя усмехнулась без улыбки.
— Наконец-то хоть одно честное.
Алевтина закрыла журнал.
— Не надо на лавке. Пойдём в парную.
— В парную? — Варя смотрела на неё долго. — Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Семья должна быть настоящей, да? Ты это любишь говорить.
Слова ударили точно. Не громко. Точно.
Алевтина взяла журнал под мышку, номерок 43 сунула в карман и пошла вперёд. Она знала: если сесть сейчас за стол и включить обычный свет, все начнут говорить сухо и врозь. А правда сухой не бывает. Ей нужен пар. Ей нужна та самая комната, где двадцать два года назад всё началось.
В пустой парной было жарко, но не до головокружения. Голые полки блестели от влаги. На железной трубе висела одна капля, росла медленно, будто и ей требовалось время. Варя встала у двери. Римма села ниже, ближе к полу. Фаина осталась у прохода. Алевтина не села вовсе.
— Я скажу один раз, — начала она. — И без красивых слов.
Варя молчала.
— Ты не моя дочь.
Треснула печка. Капля на трубе сорвалась и упала на камень.
Римма прикрыла рот ладонью. Фаина смотрела в пол. А Варя сначала не двинулась, только пальцы у неё пошли по молнии вверх-вниз, вверх-вниз, пока не уткнулись в подбородок.
— Повтори, — сказала она.
— Ты не моя дочь. Ты моя внучка.
— Чья?
Алевтина кивнула в сторону Риммы.
— Её.
Варя долго смотрела на Римму. Так долго, что у Алевтины под ключицей заныло.
— И ты молчала?
Римма попыталась встать, но тут же села обратно.
— Я хотела сказать.
— Когда? Через ещё двадцать два?
— Не так.
— А как? Через открытку? Через справку? Через банк?
Голос у Вари не ломался. От этого было хуже.
Римма подняла голову.
— Я была девчонкой. Глупой. Упрямой. Я жила тогда не дома, а где попало, думала про себя одну. Когда всё случилось, я… я не смогла.
— Не смогла что? Быть матерью?
— Сказать хотя бы это слово, — ответила за неё Алевтина.
Варя перевела взгляд на бабушку.
— А ты смогла?
Алевтина ответила сразу.
— Нет. Я смогла только взять тебя на руки и не отпустить.
— Поэтому записала на себя?
— Да.
— Поэтому вы все двадцать два года играли в дом?
Фаина тихо сказала:
— Дом не играли. Дом как раз был настоящий. Имя было не то.
Варя шагнула к двери, но не вышла. Просто упёрлась ладонью в косяк.
— И кто мой отец?
Тишина собралась мгновенно. Даже печка будто стихла.
Римма закрыла глаза.
— Он не знает. И не узнает. Там и вспоминать нечего.
— Удобно.
— Нет, — сказала Римма. — Не удобно. Просто пусто.
Алевтина увидела, как у Вари пошла красная полоса по шее вверх к щеке. Девушка втянула воздух, резко, с перебором, и села на нижнюю полку, потому что ноги уже не слушались.
Дальше всё пошло без пауз, без ровных переходов, одним сплошным горячим куском, как бывает, когда дверь уже открыта и удерживать её незачем.
— Ты в феврале родилась, в прачечной, снег в форточку бил, лампа мигала, Фая воду грела, Римма плакала не голосом, а плечами, я держала тебя, и у меня только одна мысль была, не отдать, не вынести к чужим глазам, не дать городу сделать из тебя разговор на рынке, ты была крошечная, злая, с родинкой у виска, я её сразу увидела, у Риммы такая же, только справа, ты кричала так, будто уже знала, что никто за тебя правду не скажет.
Римма слушала, сжав обе руки между коленями.
— Я просила унести её. Да. Просила. И каждый день после этого слышала это у себя в ушах. Когда она первый раз пошла, когда заболела в семь, когда волосы в школе сама себе криво подрезала, когда на выпускной платье мерила, я всё время слышала ту ночь. Я ходила рядом и делала вид, что я сестра. Это самое низкое, что было во мне.
Варя повернулась к ней.
— И зачем ты вообще приходила? Зачем была рядом?
— Потому что не рядом я не могла.
— А назвать меня дочерью могла?
Римма не ответила. Ответ и так был виден по её рту, который дрогнул и не сложился в слово.
Фаина поднялась.
— Я тоже виновата. Надо было не помогать.
Алевтина резко качнула головой.
— Нет.
— Да. Я тогда подумала: девчонку жалко, город маленький, Римма ещё сама ребёнок, Аля крепкая, вытянет. А бумага, ладно, бумага. Годы пройдут, всё уляжется. Ничего не улеглось.
Варя сидела, наклонившись вперёд. На колене у неё лежала ладонь, и пальцы медленно разгибались один за другим, будто она училась держать руку заново.
— Значит, все знали, кроме меня.
— Нет, — сказала Алевтина. — Не все. Три человека.
— Достаточно.
Она подняла лицо.
— А дед?
— Он знал, что ты записана на меня, — ответила Алевтина. — Но деталей не спрашивал. Он был слаб на такие разговоры.
— Удобный человек.
— В этом доме удобных не было, — сказала Фаина.
Варя усмехнулась ещё раз, на этот раз криво.
— А я думала, у меня простая семья.
— Простых семей не бывает, — вырвалось у Риммы.
— Не надо мне сейчас общих фраз.
Римма кивнула.
— Да. Не надо.
Из трубы снова сорвалась капля. Тёмное мокрое пятно на доске расплылось быстро, а затем исчезло. Алевтина смотрела на это пятно и понимала: сейчас нельзя хватать Варю за руки, нельзя просить, нельзя даже вставать ближе. Девушке нужен воздух. Но выход был один, через ту же дверь, за которой двадцать два года стоял их молчаливый дом.
— У меня через пять недель свадьба, — сказала Варя. — Я кому должна сказать? Что у меня мать числилась сестрой? Что бабушка мне не бабушка, а мать по документам? Что у нас всё не так?
Алевтина ответила тихо:
— Скажешь только то, что захочешь. Бумаги я переделаю не сегодня, но найду путь. А остальное решай сама.
— Щедро.
— Нет. Поздно.
Римма поднялась, подошла на шаг.
— Варь…
— Не трогай меня.
И Римма остановилась. Руки у неё зависли в воздухе и опустились обратно.
Никто не говорил долго. В горячем воздухе слова сохли быстрее, чем в обычной комнате. Алевтина вдруг очень ясно увидела Варю в четыре года, в клетчатом сарафане, с мылом на носу. В двенадцать, когда девочка впервые спросила, почему у них в доме все похожи глазами, а она вроде как сразу на обеих. В восемнадцать, когда Римма принесла ей серьги на день рождения и весь вечер называла сестрёнкой слишком старательно. Все знаки были рядом. Просто они жили так, будто если не трогать дверь, то и комнаты за ней нет.
Варя встала.
— Мне надо выйти.
— Иди, — сказала Алевтина.
— Нет, — ответила Варя. — Не уйти. Выйти. Подышать. Я вернусь.
Это было первое обещание за весь вечер, которое не ранило.
Она вышла в раздевалку. Дверь осталась приоткрыта. Оттуда тянуло воздухом уже почти ночным, выстывшим. Римма села обратно и закрыла глаза. Под глазами у неё залегли две жёсткие тени.
— Я думала, если она вырастет в доме, ей будет легче, — сказала она.
— Ей было бы легче только с правдой, — ответила Фаина.
— Ты сейчас умная.
— Я и тогда была не глупая. Просто мягкая там, где не надо.
Алевтина достала из кармана номерок и положила на полку. Белый кругляш блеснул в пару.
— Это ты его повесила утром? — спросила она у Фаины.
— Я.
— Зачем?
— Чтобы ты перестала думать, будто время ещё есть.
Алевтина посмотрела на неё и неожиданно кивнула.
— Правильно.
Варя вернулась через несколько минут. Глаза у неё были сухие. Только на щеке остался бледный след от ладони.
— Бумаги не сейчас, — сказала она и сразу поправилась: — Не в первую очередь.
Это маленькое исправление услышали все.
— Что ты хочешь в первую очередь? — спросила Алевтина.
Варя подошла к полке, взяла номерок 43.
— Хочу понять, почему именно это место.
Алевтина села наконец на нижнюю лавку.
— Потому что здесь я работала. Потому что ночью мы были втроём. Потому что сюда не лезли чужие. Потому что я испугалась, что если поедем через город, к утру уже весь район будет знать. Потому что я тогда думала о тебе лучше, чем о себе. И о Римме тоже, хоть она этого не видела.
— А обо мне самой спросить не пыталась?
— Ты была младенцем.
— Я не про ту ночь. Я про все следующие.
На это ответа у Алевтины не было. Она опустила голову и провела ладонью по мокрой доске.
— Нет. Не пыталась. Я думала, если кормлю, лечу, ругаю, обнимаю, то этого хватит.
— Не хватило.
— Да.
Одно короткое слово оказалось честнее целой жизни.
Римма встала ещё раз.
— Я могу уйти сейчас, если тебе так легче.
Варя посмотрела на неё устало, по-взрослому.
— Не делай вид, что можешь что-то красиво исправить. Просто не исчезай.
Римма села обратно и заплакала бы, наверное, в другой истории. Но здесь она только стянула кольцо с правой руки, покрутила в пальцах и снова надела. Этого хватило.
Ночь кончилась ближе к полуночи. Фаина ушла первой, забрав журнал. Сказала только:
— Завтра принесу пирог. Не для разговора. Просто принесу.
Римма задержалась в дверях раздевалки.
— Я буду у тёти Гали. Если что.
Варя не ответила. И всё же не отвернулась.
Когда они остались вдвоём, баня была уже совсем пустая. На полу в умывальной высохли дорожки от воды. В окно било белое февральское утро, ещё не яркое, только серое по краям. Алевтина сняла с крючка свой старый ключ, повесила на место. Руки у неё дрожали мелко, от усталости.
— Ты домой? — спросила она.
— Не знаю.
— Ко мне можешь.
Варя посмотрела на неё долгим взглядом.
— К тебе? Или домой?
Алевтина опустила глаза.
— Как скажешь.
Девушка подошла к окну. За стеклом двор был пуст, только у ворот лежал нерастаявший серый сугроб. Номерок 43 был зажат у неё в ладони так крепко, что цифра отпечаталась на коже.
— Я не знаю, как тебя теперь называть, — сказала она.
— Называй как раньше.
— А если не смогу?
— Тогда никак. Пока никак.
Алевтина кивнула. Это было справедливо.
Варя надела куртку, застегнула молнию до подбородка. И вдруг повернулась:
— Ты правда меня не отдала бы никому тогда?
— Правда.
— Даже если бы весь город узнал?
— Да.
Варя провела большим пальцем по номерку.
— Ладно.
Это не было прощением. И отказом тоже не было.
Она открыла дверь. В проёме остановилась на секунду, не оборачиваясь.
— Я зайду завтра. Не рано.
— Хорошо.
— И пирог Фаины пусть будет с вишней. Не с яблоками.
— Скажу.
Варя вышла. Шаги по коридору быстро стихли. Алевтина подошла к крючку для забытых вещей. Белого кругляша там больше не было. Остался только пустой гвоздь, чуть ржавый у основания, и тонкая полоска света на стене, где пар уже не держался.
Друзья, очень благодарен за ваши лайки и комментарии, а также не забудьте подписаться на канал, чтобы мы с вами точно не потерялись)
Читайте сразу также другой интересный рассказ: