Пришла сегодня Алёна. Из тех клиенток, что раз в год. Всегда с одной и той же фотографией из журнала десятилетней давности: «Ксюша, вот так. Чтоб аккуратно и неброско». Идеальная укладка, идеальный бежевый плащ, на лице - идеальная тоска. Из тех женщин, про которых говорят «ухоженная», а на самом деле - законсервированная.
Садится в кресло, смотрит на себя в зеркало и говорит тихо, будто боится, что кто-то услышит:
- Ксюш, сделай со мной что-нибудь. Я устала быть прозрачной. Сделай так, чтобы я себя в зеркале увидела.
Я аж расческу в руке сжала. Двадцать лет она просила сделать ее незаметной, и тут на тебе. Это как если бы покойник попросил его пощекотать. Что-то случилось. Что-то серьезное.
Я молча киваю, беру пульверизатор. И тут у нее в сумке телефон пиликает. Она достает, смотрит. На лице ни тени удивления.
- Да, Андрюш. Да, я в парикмахерской. Нет, шапку не сняла, тут не дует. Да, шарф на месте. Хорошо. Через полтора часа буду. Целую.
И кладет телефон. А я понимаю, что началось. Не разговор, а сеанс экзорцизма. Изгнание «заботливого мужа».
- Он у меня хороший, - говорит она в зеркало. - Не пьет, не курит, всю зарплату домой. Каждое утро мне кашу варит, без сахара и соли - для здоровья полезно. Витамины по часам раскладывает. Вчера вот ботинки мне новые купил. Ортопедические. Сказал, в моих старых у меня ноги уставать будут.
Она говорит, а у самой руки на подлокотнике сжаты так, что костяшки белые.
- Двадцать лет, Ксюш. Двадцать лет он обо мне заботится. Когда поженились, я в геологии работала. В экспедиции моталась, по полгода в тайге. Счастливая была, грязная, обветренная. А он сказал: «Алёна, это же опасно. Медведи, клещи, мужики эти бородатые. Я же с ума сойду от беспокойства. Давай ты найдешь себе что-то спокойное? В офисе. В тепле».
Я начинаю стричь. Волосы у нее хорошие, густые. Но цвет… Мышиный. Никакой. Цвет послушания.
- И я нашла. Села в архив, бумажки перебирать. А он каждый день звонил: «Ты пообедала? Не забудь, я тебе контейнер с брокколи положил. Суп не ешь в столовой, там жирно». Через год я уволилась. Он сказал: «Зачем тебе эти нервы? Сиди дома, отдыхай, занимайся собой. Я все для тебя сделаю».
Она замолкает. Я чувствую, как у нее плечи дрожат.
- И он сделал. Он убрал из моей жизни все, что могло меня «расстроить». Подруг, которые звали в кафе поболтать, - «они на тебя плохо влияют, одни разговоры про мужиков и тряпки». Поездки к маме в деревню, - «зачем тебе трястись в электричке, я сама к ней съезжу, продукты отвезу». Мои книги про путешествия он спрятал, - «зачем душу травить, тебе же нельзя нервничать».
Я смешиваю краску. Ядреную. Медно-рыжую. Такую, что аж глазам больно. Она смотрит на миску, и в ее глазах впервые за много лет появляется что-то живое. Ужас пополам с восторгом.
- Он даже одежду мне сам покупает. Говорит: «У тебя нет вкуса, ты вечно выберешь что-то кричащее, а тебе идет пастельное. Спокойное». И я ношу. Бежевое, серое, кофейное. Я как кусок его интерьера. Подхожу к дивану, к шторам. Он утром меня целует и говорит: «Какая ты у меня уютная». А я выть хочу. А вчера не поцеловал. Сказал: «Ты сегодня какая-то дерганая. Наверное, Ленка на тебя плохо повлияла. Я переживаю». И ушел на работу молча. Весь день не звонил. А я сидела и думала: «Что я сделала не так?» А потом он вернулся с ортопедическими ботинками, улыбнулся, и я выдохнула.
Она смотрит мне прямо в глаза через зеркало.
- На прошлой неделе Лена умерла. Помнишь, я с ней приходила? Рыжая такая, хохотушка. Рак. Сгорела за полгода. Я на похороны пошла, Андрюша меня, конечно, отвез. Всю дорогу рассказывал, что Ленка сама виновата - жила неправильно. Курила, вино пила, по горам лазила. «Вот и допрыгалась, - говорит. - А мы с тобой, Алёночка, будем жить долго и правильно».
Я начинаю наносить краску. От корней. Густо. Безжалостно.
- А на поминках ее фотографии показывали. Вот она на байдарке, вот на вулкане, вот с каким-то негром в обнимку танцует. Счастливая. С морщинами вокруг глаз от смеха, а не от тоски. И все говорили: «Жила, а не существовала». И тут Андрюша ко мне наклоняется, шарф мне на шее поправляет и шепчет: «Тебе дует, милая, пойдем в машину, я тебе чай с термоса налью».
Она зажмуривается. По щеке медленно ползет слеза. Одна.
- И я поняла, Ксюш. Он меня не бережет. Он меня Алёнует. Как огурец в банке. Чтобы я не испортилась, не прокисла, не забродила. Чтобы простояла рядом с ним долго-долго. В идеальном рассоле его заботы. А Ленка… Ленка жила. И умерла живой. А я умру «уютной».
Все. Я закончила. Смываю краску. Сушу феном.
В зеркале на нее смотрит совершенно другая баба. Огненно-рыжая, с дерзкой стрижкой, с горящими глазами. Не уютная. Опасная.
Она долго молчит. Потом медленно достает из сумки телефон. Открывает какое-то приложение. Я вижу краешек экрана - сайт РЖД. Ее пальцы несколько раз нажимают на экран. Купить.
Она встает, расплачивается. И в дверях оборачивается.
- Спасибо, Ксюш.
- Куда едешь? - спрашиваю я.
Она улыбается. Впервые за все годы, что я ее знаю, она улыбается по-настоящему.
- Туда, где медведи и бородатые мужики. Пора возвращаться. К себе.
Дверь за ней закрылась. А я еще долго смотрела на ее мышиные волосы на полу. И думала, что иногда, чтобы спасти человека, его не стричь надо, а красить. Возвращать ему его цвет, который у него отняли.
А вам встречалась такая любовь, которая больше похожа на клетку? Где та грань, за которой забота превращается в удушье и тотальный контроль?
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами была Ксюша!