Мы же для тебя стараемся
Зоя резала огурцы, когда Настя позвонила по видеосвязи. На экране мелькнул кусок чужой кухни — гранитная столешница, медный кран.
— Мам, мы тут посовещались с Лёшей. В общем, мы решили, что тебе лучше переехать поближе к нам.
Нож остановился.
— Куда — поближе?
— Ну, есть квартира-студия. Двадцать два метра, но уютная. Мы скинем на первый взнос, а ты ипотеку потянешь.
— Я — ипотеку.
— Ну да. Там немного, тысяч двадцать пять в месяц. Зато будешь рядом, с Тимошкой поможешь, он в сентябре в школу идёт.
Зоя положила нож. Вытерла руки о полотенце. Медленно, тщательно — каждый палец.
— Настя, мне пятьдесят два. Ипотеку — на сколько лет?
— На пятнадцать. Но ты же работаешь!
— Я работаю в поликлинике. Ты знаешь, сколько я получаю.
— Мам, ну не начинай. Мы же для тебя стараемся. Тебе одной в этой квартире — зачем? Три комнаты на одну.
Зоя посмотрела на коридор. Обои, которые они клеили с Витей, порог, который он так и не довел до ума.
— А с моей квартирой что?
Пауза. Настя отвела глаза. За кадром звякнула ложка — Лёша мешал чай.
— Ну мам, это в области. Её можно продать. Лёша узнавал — три восемьсот дадут. Нам бы как раз на первый взнос за дом хватило. Мы же тоже тесно живём, мам.
Зоя стояла и смотрела на экран. Настя на нём улыбалась — той улыбкой, которую Зоя помнила с родительских собраний: вежливая, заранее готовая обидеться.
— То есть я продаю трёхкомнатную, беру ипотеку на студию, и вожу Тимошку в школу.
— Ты так говоришь, как будто мы тебя используем.
— Я не так говорю. Я считаю.
— Лёша, ты слышишь? — Настя повернулась вбок. — Я же говорила, что она так отреагирует.
В динамике зашуршало. Лёшин голос, глухой, как из-под подушки:
— Зоя Павловна, мы просто хотели предложить. Никто не заставляет.
— Я знаю, что не заставляете, — сказала Зоя. Голос ровный, руки на полотенце.
— Мам, ты подумай просто. Не надо сейчас. Подумай.
— Хорошо.
— Только не затягивай, а то цены растут.
Чай из маминой чашки
— Мам, я переезжаю к Серёже.
Ложка замерла над кастрюлей. Бульон капнул на плиту, зашипел.
— К какому Серёже?
— Ты знаешь к какому.
Лена положила ложку на подставку. Медленно вытерла руки полотенцем. Аккуратно сложила пополам, повесила на крючок.
— Ему тридцать восемь лет, Катя.
— Тридцать шесть.
— У него двое детей.
— Один. И он платит алименты.
Катя стояла в дверном проёме кухни, прислонившись плечом к косяку. Кеды не сняла. Рюкзак на одном плече. В руке — ключи от машины.
— Ты хотя бы у него была? Видела, как он живёт?
— Я у него три месяца живу.
Чашка стукнула о столешницу. Лена развернулась.
— Три месяца. И ты мне ни слова.
— Потому что вот это, — Катя обвела рукой кухню, — начинается сразу.
— Что — это?
— Допрос.
Лена отодвинула стул, села. Скрестила руки. Разжала. Положила ладони на стол.
— Я не допрашиваю. Я спрашиваю. Ты моя дочь, тебе двадцать три года, и ты переезжаешь к разведённому мужчине, о котором я узнаю на кухне между борщом и —
— Мне двадцать пять, мам.
Тишина. Холодильник загудел и замолк.
Лена потёрла переносицу. Встала, подошла к окну. Во дворе сосед выгуливал таксу. Такса запуталась в поводке.
— Тебе нужны деньги? — спросила Лена в стекло.
— Нет.
— Я серьёзно. Если он тебя…
— Мам. Стоп.
Катя поставила рюкзак на пол. Подошла к столу, взяла ту чашку, которую Лена достала. Налила воды из чайника. Отпила.
— Я пришла сказать. Не спросить разрешения.
Лена обернулась. Посмотрела на дочь — на чашку в её руках, на ключи от чужой машины на столе, на кеды, которые Катя не сняла в прихожей.
— Борщ скоро будет готов, — сказала Лена. — Поешь?
Катя помолчала. Поставила чашку. Подтянула рюкзак.
— В следующий раз.
Забудь, я так и знал
— Мам, я mass тебе скинул. Подпиши и отправь нотариусу.
Она стояла у раковины, руки в пене. Телефон лежал на столе экраном вверх. Сын сидел напротив, ковырял вилкой остатки рыбы.
— Какой массаж?
— Не массаж. Документ. На квартиру.
Она закрыла кран. Вытерла руки полотенцем — медленно, палец за пальцем.
— Какой документ на квартиру?
— Дарственная. Мы с Настей решили, что так проще. Ипотеку не дают, а если квартира на меня — можно под залог взять кредит. Нормальная схема, все так делают.
Она повесила полотенце на крючок. Села за стол. Телефон лежал между ними.
— Это моя квартира, Лёша.
— Ну а я что говорю. Формально на тебя, а по факту — мы же семья. Ничего не изменится, ты так же тут живёшь.
Она посмотрела на тарелку перед ним. Рыба была разломана, но почти не тронута.
— Ты рыбу-то ел или ковырял?
— Мам, ты не уходи от темы. Настя ждёт, нам надо до пятницы подать.
Она встала, забрала его тарелку, свою, понесла к раковине. Открыла воду. Тарелки звякнули о дно.
— Ты отцу звонил?
— При чём тут отец? Квартира на тебе.
— Я спрашиваю — ты отцу звонил?
— Нет.
— А мне значит можно прислать файл и сказать «подпиши».
Она выключила воду. Слышно было, как капает кран. Лёша отодвинул стул, встал.
— Ладно, забей. Я так и знал, что ты не поможешь. Насте скажу, что ты отказала.
Он взял телефон со стола, сунул в карман.
— Только потом не говори, что для меня ничего не жалко. Я запомню.
Она стояла спиной к нему. Губка в правой руке. Вода больше не текла.
— Лёш.
Он остановился в коридоре.
— Рыбу я два часа готовила. Можешь Насте это тоже передать.
Входная дверь хлопнула.