Маму увезли в реанимацию в пятницу вечером. Она позвонила мне уже из скорой — сказала, что вызвала сама, потому что боль под ребрами была такая, что она не могла терпеть.
Я приехал на следующий день. Она лежала в палате после реанимации — бледная, маленькая. Раньше я никогда не думал о ней как о маленькой.
Врачи сказали, что она выживет, но восстановление будет долгим. Сама ходить не сможет еще несколько месяцев. Нужен постоянный уход.
Я сидел рядом, смотрел на нее и понимал: надо что-то решать.
Дома я сказал Тане, что маму придется забрать к нам.
Она спросила: зачем к нам? У нее же есть квартира.
Я сказал: она не может жить одна.
Таня сказала: тогда нужна сиделка.
Я спросил: ты хочешь, чтобы за ней ухаживал чужой человек?
Она сказала: профессиональный сиделка с медицинским образованием. Не я, у которой нет ни знаний, ни опыта. Разве это хуже?
Я назвал ее бессердечной. Она промолчала.
Несколько дней я злился. Думал: как можно отказать в помощи человеку, которому плохо? Своей свекрови. Родственнице.
Потом стал мыслить спокойнее.
Мама весила шестьдесят восемь килограммов. Ее нужно было переворачивать, мыть, помогать с туалетом, следить за давлением, делать уколы. Таня работает полный день. Я тоже. Такой уход без оплаты и без специальных знаний — это либо плохой уход, либо сломленный человек через два месяца.
Мама заслуживала хорошего ухода.
Я нашел сиделку. Пожилая женщина с двадцатилетним стажем, работала в геронтологическом отделении.
Мы с Таней платили ей пополам, навещали маму через день. Я заходил чаще.
Сначала мама дулась — хотела к нам. Потом привыкла. Потом стала говорить, что Нина Александровна — так звали сиделку — готовит лучше меня.
Через семь месяцев мама начала ходить с ходунками.
Я так и не извинился перед Таней за слово «бессердечная». Она тоже не напоминала.
Наверное, иногда человек говорит правильные вещи в неподходящий момент. И нужно время, чтобы вникнуть в суть, а не обидеться на форму.
Она была права. Я просто не был готов принять это сразу.
Благодарю всех читателей за внимание к каналу!