Я сидел в номере командировочной гостиницы, сжимая в руке остывший кофе. На экране ноутбука транслировалась моя собственная спальня.
Там, перебирая мои рубашки, стояла моя жена. Проблема была в том, что в этот момент вторая моя жена ела суп на кухне, а третья выходила из душа.
Все трое были абсолютно одинаковы. Та же причёска — каштановые волосы до плеч, собранные в низкий хвост. Тот же халат — мой, синий махровый, который я подарил ей на годовщину. Та же походка, тот же разрез глаз, та же родинка над левой бровью.
Я не знал, куда звонить — в полицию или в психиатрическую клинику.
Но, наверное, стоит начать с самого начала.
Меня зовут Максим, мне тридцать лет. Работа у меня такая — нефтяная геология, месторождения в Западной Сибири. Месяц дома, два в вахтовом посёлке. График выматывающий, но платят хорошо, и я давно к нему привык.
Алина младше меня на семь лет. Мы познакомились два года назад на дне рождения общего друга, и я влюбился с первого взгляда. Она тогда смеялась над тостами, поправляла волосы и смотрела на меня так, будто мы уже сто лет знакомы. Через три месяца я сделал ей предложение.
Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что брак с человеком, который постоянно пропадает в командировках, — испытание не для всех. Я доверял Алине. Действительно доверял. Но где-то глубоко внутри сидел этот червь. Молодая жена, надолго одна. Красивая, живая, общительная. Подруги зовут в клубы, бывшие коллеги пишут в социальных сетях.
Перед очередным отъездом я заехал в магазин электроники. Сам не знаю, зачем меня туда понесло. Просто шёл по торговому центру, покупал новые наушники в дорогу, и вдруг увидел стенд со скрытыми камерами. Маленькие, с датчиком движения, работают через Wi-Fi, транслируют на телефон. Продавец рассказывал что-то про защиту дома от воров, а я думал о другом.
Купил три штуки.
Вечером, когда Алина ушла в душ, я расставил их по квартире. Одну на кухне, спрятал в коробку с крупами на верхней полке. Вторую в спальне — закрепил на стеллаже с книгами, нацелив на кровать. Третью в коридоре, в пластиковом корпусе датчика движения. Я делал это быстро, с колотящимся сердцем, и сам себе казался мерзавцем.
На следующий день я улетел.
Первую неделю я смотрел трансляции каждый вечер. Алина работала из дома — она дизайнер интерьеров, брала заказы удалённо. Убирала квартиру, смотрела сериалы, разговаривала по телефону с подругами. Один раз плакала, сидя на кухне с чашкой чая. Я тогда чуть не набрал её, чтобы утешить, но сдержался.
Я уже почти успокоился. Думал, зря вообще затеял это безобразие. Доверие есть доверие, а я вёл себя как ревнивый подросток. Решил, что на выходных напишу ей большое тёплое письмо, а камеры, когда вернусь, сниму и выброшу.
Но на восьмой день вечером я сидел в гостиничном номере, пил кофе из автомата в коридоре и листал каналы на ноутбуке. Камера сработала — пришло уведомление на телефон. Я открыл приложение.
Алина заходит на кухню в халате, пританцовывает, что-то напевает. Нормально. Живая, спокойная.
Потом она открыла холодильник, достала продукты. Начала резать овощи, поставила разогреваться сковороду. Я смотрел без особого интереса, но вдруг заметил деталь, от которой у меня замерзли пальцы. Она готовила не на одну порцию. Две тарелки на столе, две вилки, два ножа. Даже салфетки сложены в два цвета — розовый и голубой.
У меня ёкнуло сердце.
Я сидел, не отрываясь от экрана, и ждал. Через полчаса — звонок в дверь. На камере в коридоре я видел, как Алина подбегает, поправляет халат и открывает дверь.
На пороге стояла женщина. Примерно её возраста, в джинсах и свитере. Они обнялись, засмеялись и пошли на кухню.
Я выдохнул. Подружка. Просто подружка.
Я уже хотел выключить приложение, чтобы не подглядывать за чужим ужином, но тут сработала камера в спальне. Переключился.
В спальне никого не было. Но дверца моего шкафа была открыта. Та секция, где висят мои рубашки и пиджаки. Я смотрел внимательнее — и увидел, что внутри кто-то есть. Женские руки перебирали вешалки, аккуратно отодвигали одну рубашку, потом другую.
Но Алина же сидела на кухне. Я перевёл взгляд на кухонную камеру. Алина за столом, ест суп, болтает с подругой. Та, вторая, сидит напротив, пододвигает к себе салат.
А руки в моём шкафу всё ещё двигались.
Я переключился на коридор. Оттуда открывался вид на дверь спальни. Дверь была приоткрыта, и через щель я видел, как из спальни выходит… Алина. Такая же, в синем халате. Волосы собраны в низкий хвост. Она вышла, поправила пояс, зевнула и пошла на кухню.
Я не мог пошевелиться. Палец завис над мышкой.
Она зашла на кухню. На экране кухонной камеры я увидел, как та, третья, садится за стол. Теперь за столом сидели трое. Две Алины и подруга.
Но подруга была одна.
Я смотрел и не верил своим глазам. Три одинаковые женщины. Та же стрижка, тот же халат. Они разговаривали, смеялись, ели. Как ни в чём не бывало. Одна из них — та, что пришла из спальни — взяла хлеб, вторая подвинула ей тарелку, третья налила сок.
Я протёр глаза. Картинка не изменилась.
У меня нет сестёр-близнецов. У Алины, я точно знал, тоже. Я много раз видел её семейные фотографии, она росла одна.
Я схватил телефон, нашёл её контакт, нажал вызов.
На экране кухни я увидел, как одна из них — та, что сидела ближе к окну — потянулась к телефону, лежащему на столе. Она посмотрела на экран, улыбнулась.
Я слушал гудки. Потом щелчок — сброс.
Все трое повернулись в сторону камеры. Смотрели прямо в объектив. И хором, синхронно, как будто репетировали, сказали:
— Привет, Максим. Мы тебя заждались.
Я сидел в номере, волосы дыбом. Рука дрожала, кофе пролился на клавиатуру, но я не замечал.
Я снова набрал Алину. Сброс.
Написал сообщение: «Алина, что происходит?»
Ответ пришёл через минуту. Фотография. На ней — все трое. Обнимаются, улыбаются в камеру телефона. Та же комната, тот же свет. И подпись: «Выбирай любую. Остальные уйдут. Но только одна правда. Угадаешь — узнаешь всё».
Я смотрел на три одинаковых лица. Три одинаковые улыбки.
Я попытался найти отличия. Морщинки, причёска, родинки. Ничего. Они были идеальными копиями.
Я перечитал сообщение несколько раз. «Выбирай любую». Значит, они ждали, что я буду выбирать. Ждали этого момента.
Я поднялся из-за стола, прошёлся по номеру. Нужно было успокоиться, подышать, придумать план. Но в голове было пусто. Я подошёл к окну. За окном шёл снег, горели огни вахтового посёлка. До дома было три тысячи километров.
Я посмотрел на телефон. Там снова пришло сообщение.
Это была видеозапись. Я открыл.
Три Алины сидели на диване в гостиной. Та, что посередине, держала в руках мою фотографию с нашего последнего отпуска.
— Мы знаем, что ты смотришь, — сказала она спокойно, почти ласково. — Мы всегда знали. Ещё когда ты ставил эти камеры. Ты думал, что следишь за нами, а это мы следили за тобой.
Она улыбнулась.
— Не переживай, мы не причиним тебе вреда. Но теперь ты должен сделать выбор. Мы дадим тебе время до утра. Подумай.
Видео оборвалось.
Я смотрел на чёрный экран и слышал, как в груди колотится сердце. Я попытался вспомнить, когда ставил камеры. Алина была в душе. Я был аккуратен. Неужели она заметила? Или они заметили?
Они.
Я подумал о том, что только что написал. Они. Я уже мысленно называл их не «она», а «они». Значит, я начал принимать это как реальность.
Я сел на кровать и уставился в одну точку. До утра. Нужно было до утра решить, кто из них настоящий.
Или кто из них — моя жена.
Я не помню, как прошёл тот вечер. Помню только, что сидел на кровати, уставившись в стену, и пытался собрать мысли в кучу. В голове была пустота, нарушаемая только стуком сердца.
Я пересмотрел видеозапись раз десять, наверное. Каждый раз одно и то же. Три женщины на диване. Моя жена. Моя квартира. Моя фотография в руках той, что посередине. Она говорила спокойно, с лёгкой улыбкой, как будто объясняла ребёнку прописные истины.
Мы знаем, что ты смотришь. Мы всегда знали.
Я проверил время записи. Оно совпадало с тем моментом, когда я первый раз увидел их на кухне. Значит, они записали это сразу после того, как я сбросил вызов. Или до того. Я уже ничего не понимал.
Я попытался позвонить Алине снова. На этот раз телефон не отвечал вообще. Ни гудков, ничего. Просто тишина, а потом автоматическое прерывание вызова.
Я написал в мессенджер: «Алина, это не смешно. Ответь мне».
Сообщение ушло, но не появилось отметки о прочтении.
Тогда я открыл ноутбук и зашёл в приложение камер. Все три камеры были онлайн. Я переключился на кухню. Пусто. На спальню. Пусто. На коридор. Пусто.
Квартира выглядела пустой и тёмной. На кухне на столе остались тарелки с недоеденным ужином, две кружки и стакан. Свет был выключен, только подсветка холодильника давала тусклое свечение.
Я переключился на спальню. Шкаф был закрыт. На кровати — идеально заправленное одеяло. На тумбочке стояла рамка с нашей фотографией. Всё как обычно.
Но я точно видел их минуту назад. Они сидели на диване в гостиной. Диван в гостиной. Я спохватился, что камеры в гостиной у меня нет. Я поставил только три — кухня, спальня, коридор. Гостиная, ванная, прихожая остались без наблюдения.
Значит, они могли быть где угодно в квартире, а я бы этого не видел.
Эта мысль заставила меня встать и пройтись по номеру. Я чувствовал себя беспомощным. Три тысячи километров. Снег за окном. Ночь. Ближайший рейс в Москву — завтра утром, а из Москвы до дома ещё несколько часов.
Я попытался найти рациональное объяснение. Может, это подруги Алины, которые специально переоделись и разыгрывают меня? Но зачем? И как они могут быть так похожи? Я знал всех её подруг. У неё их немного, и ни одна не похожа на неё даже отдалённо. Те же глаза, тот же разрез, та же родинка над бровью. Это невозможно скопировать гримом или париком.
Может, у неё всё-таки есть сестра-близнец, о которой она молчала? Но зачем молчать два года? Я пересмотрел в голове все разговоры, все семейные альбомы, которые она мне показывала. Ничего. Она всегда говорила, что росла одна, с мамой.
Я открыл социальные сети. На странице Алины ничего нового. Последняя публикация — наша совместная фотография из ресторана, сделанная неделю назад. Под ней комментарии подруг, лайки. Всё обычно.
Я начал листать её фотографии за несколько лет. Свадьба, отпуск, встречи с друзьями, детские фотографии, которые она выкладывала в день рождения. Везде она одна. Никаких похожих лиц.
Я закрыл ноутбук и лёг на кровать, глядя в потолок. В голову лезли самые разные мысли. Может, у меня начались галлюцинации? Переутомление, командировки, стресс? Я припомнил, что последние несколько дней плохо спал, пил много кофе, работал по двенадцать часов.
Но я видел их на видео. Я пересматривал запись. Она была на моём телефоне. Если это галлюцинация, то почему она осталась на видео?
Я снова взял телефон и открыл ту видеозапись. Три Алины на диване. Я приблизил картинку, пытаясь разглядеть детали. Одежда. На всех троих — одинаковые синие махровые халаты. Я подарил Алине этот халат на Новый год. Он был один. Я помню, как она открывала коробку, как смеялась, что теперь у неё есть мужская вещь, которую она будет носить.
Один халат. А на них троих — три одинаковых халата.
Я приблизил ещё. Лица. Та же родинка над левой бровью. Та же форма губ. Тот же взгляд. Я смотрел на них и понимал, что не могу найти никаких отличий. Это были копии.
Я написал сообщение другу, с которым мы работали вместе в этой вахте. Его зовут Сергей, он жил в соседнем номере.
«Серёга, ты спишь?»
Ответ пришёл через минуту.
«Нет, а что?»
«Ты не мог бы зайти? Мне нужно поговорить».
Через пять минут в дверь постучали. Я открыл. Сергей стоял в спортивных штанах и футболке, взъерошенный, сонный.
— Ты чего, Макс? Полночь уже.
— Заходи.
Он зашёл, огляделся. Я закрыл дверь.
— Слушай, у меня странный вопрос, — начал я. — У Алины есть сестра-близнец?
Сергей посмотрел на меня с недоумением.
— Ты с чего это взял? Она же вроде одна у мамы.
— Точно? Она тебе никогда не говорила?
— Макс, мы с тобой сколько лет знакомы? Я был у вас на свадьбе. Там только мать её была, сестёр никаких. Ты чего?
Я замолчал. Сказать ему правду? Рассказать про камеры, про трёх Алин? Он подумает, что я сошёл с ума. Или что у меня белая горячка. Я работал на севере, здесь такое бывает, когда люди сдают от вахты.
— Да ничего, — сказал я. — Просто приснилось что-то. Извини, что разбудил.
Сергей хлопнул меня по плечу.
— Ты бы поспал, Макс. Завтра тяжёлый день. Восемь часов смены.
Я кивнул. Он ушёл.
Я остался один. Сел за стол, открыл ноутбук. Камеры по-прежнему показывали пустые комнаты. Я переключил на кухню, потом на спальню, потом на коридор. Ничего.
Я начал пересматривать записи за последние дни. В приложении сохранялись все моменты, когда датчики движения срабатывали. Я листал день за днём.
Первые семь дней всё было обычным. Алина просыпалась, завтракала, работала, разговаривала по телефону, ложилась спать. Иногда к ней приходила подруга Света — та самая, что была на кухне в тот вечер. Они пили чай, болтали.
На восьмой день, когда я увидел их впервые, записи не было. Точнее, датчики срабатывали, но видео обрывались. Я открыл один из файлов — он длился три секунды, потом обрывался. Ещё один — пять секунд. Камера включалась и тут же выключалась.
Я понял, что они отключали камеры. Или что-то мешало записи.
Я пролистал до момента, когда они сидели на диване. Записи этого не было — камера в гостиной отсутствовала. Значит, они специально выбрали место без наблюдения, чтобы записать своё сообщение.
Я открыл чат с Алиной. Написал ещё одно сообщение.
«Алина, пожалуйста, ответь. Я волнуюсь».
Через несколько секунд пришёл ответ. Не текст, а аудиосообщение. Я нажал воспроизведение.
Голос был её. Точнее, одного из них. Я не знал, кого именно.
— Максим, не надо нервничать. С тобой всё будет хорошо. Просто подумай до утра. Ты же умный человек. Ты всегда умел принимать решения. Вот и прими.
Я ответил голосовым:
— Я хочу поговорить с тобой. С настоящей тобой. Сними этих людей, убери их из квартиры.
Ответ пришёл не сразу. Минуты через три.
— Они не люди, Максим. Они — это я. Вернее, это мы. Просто мы решили, что пришло время тебе узнать. Ты всегда хотел знать правду. Вот она.
— Какую правду? — спросил я.
— Ты узнаешь, когда выберешь. Не торопи нас.
Связь оборвалась. Я набрал номер — тишина.
Я откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В голове крутились обрывки мыслей. Что, если это не розыгрыш? Что, если это правда? Какая правда? Что моя жена — не одна? Или что она вообще не та, за кого себя выдаёт?
Я вспомнил все странности, которые замечал в наших отношениях. Иногда Алина говорила вещи, которые не помнила на следующий день. Иногда её вкусы менялись — сегодня она любила острую еду, а завтра говорила, что терпеть её не может. Я списывал это на женскую переменчивость. Но теперь…
Я открыл ноутбук и зашёл в приложение камер. На кухне зажёгся свет.
Я переключился. На кухню вошла одна из них. Я не знал, какая именно. Она была в халате, волосы распущены. Подошла к столу, убрала тарелки, поставила в посудомоечную машину. Потом взяла кружки, вылила остатки чая.
Она двигалась плавно, спокойно. Я смотрел на каждое её движение, пытаясь найти что-то незнакомое. Но это была Алина. Та самая, которую я знал.
Она закончила убирать, вытерла стол и вдруг повернулась к камере.
— Не спишь? — спросила она.
Голос был тихим, но я его отчётливо слышал через динамик.
Я не ответил. Не мог. Она улыбнулась.
— Я знаю, что ты смотришь. Ты всегда смотришь. Поэтому мы и решили показаться. Надоело прятаться.
Она подошла ближе к камере. Я видел только её лицо, крупным планом.
— Знаешь, Максим, ты хороший муж. Заботливый, добрый. Но ты слишком много времени проводишь на работе. А мы, знаешь ли, тоже хотим внимания. Мы привыкли, что нас много, а ты один.
Она замолчала, словно ждала реакции. Я сидел, не в силах пошевелиться.
— Ты, наверное, думаешь, что я сошла с ума, — продолжила она. — Или что это розыгрыш. Но это не так. Мы всегда были здесь. Просто ты нас не замечал.
Она отодвинулась от камеры, взяла кружку с чистой водой и сделала глоток.
— Завтра утром мы придём все вместе. К той камере, что в коридоре. Ты сделаешь выбор. Мы будем ждать.
Она поставила кружку на стол, выключила свет и ушла.
Я смотрел на тёмный экран. В голове крутилась одна и та же мысль. Завтра утром. Выбор.
Я попытался представить, что буду делать. Скажу, что выбираю первую, которую увидел? Или ту, что сейчас разговаривала со мной? Но я не знал, которая из них настоящая. Может, настоящей вообще не было среди них.
Я открыл социальные сети Алины снова. Начал перечитывать её старые посты, сообщения, комментарии. Всё выглядело обычным. Но одно меня зацепило. В переписке с подругой Светой, которую Алина выложила в сторис несколько месяцев назад, был момент. Света написала: «Ты сегодня какая-то другая». Алина ответила: «Просто устала».
Я тогда не обратил внимания. А теперь…
Я перечитал переписку за несколько лет. В ней то и дело всплывали похожие фразы. «Ты сегодня странная». «Ты как будто не в себе». «С тобой всё в порядке?». И каждый раз Алина отвечала что-то про усталость, настроение, погоду.
Я закрыл ноутбук. Мне нужно было подумать. Но мысли путались, веки тяжелели. Я не заметил, как провалился в сон.
Разбудил меня звук уведомления на телефоне. Я открыл глаза. За окном уже светало. Я взглянул на экран.
Сообщение от Алины.
Фотография.
На ней — все трое, стоящие в коридоре у камеры. На переднем плане та, что вчера убирала на кухне. Она держала в руках лист бумаги, на котором было написано крупными буквами: «Доброе утро, Максим. Мы готовы».
Под фотографией текст:
«Ждём тебя. Выбирай. Мы покажемся по очереди. Скажешь номер — мы уйдём».
Я сел на кровати, чувствуя, как сердце ухает вниз. Посмотрел на часы. Шесть утра. Я должен был ответить.
Я открыл приложение камер. Все три показывали одну и ту же картину. В коридоре, у входной двери, стояли три Алины. Они были в одинаковых синих халатах, волосы собраны в низкий хвост. Молчали, смотрели в объектив.
Я взял телефон, дрожащими пальцами набрал сообщение.
«Я не могу выбрать. Я не знаю, кто из вас настоящий».
Ответ пришёл через несколько секунд.
«Тот, кого ты выберешь, и станет настоящим».
Я смотрел на эти слова и понимал, что они значат гораздо больше, чем написано.
Я снова перевёл взгляд на экран ноутбука. Три женщины ждали.
Я начал всматриваться в каждую, пытаясь уловить разницу. Первая стояла ближе к двери, её руки были скрещены на груди, лицо спокойное. Вторая — посередине — чуть улыбалась, смотрела прямо на камеру. Третья — у стены — слегка покачивалась с пятки на носок, будто нервничала.
Я попытался вспомнить, как вела себя настоящая Алина в моменты ожидания. Она часто нервничала, перебирала пальцами, смотрела в сторону. Значит, третья похожа на неё.
Но вчера на кухне именно та, что посередине, готовила ужин. И именно она сбросила мой звонок. А та, что у двери, перебирала мои рубашки в спальне.
Я закрыл глаза. Мысленно прокрутил все наши с Алиной разговоры, все детали, которые могли бы подсказать мне ответ. И вдруг вспомнил.
Настоящая Алина, когда нервничает, всегда крутит обручальное кольцо безымянным пальцем правой руки. Она делала это на свадьбе, когда мы обменивались кольцами. Она делала это, когда мы первый раз ссорились. Она делала это, когда я уезжал в первую командировку после свадьбы.
Я открыл глаза и снова посмотрел на экран.
Первая, у двери, руки скрещены, кольца не видно. Вторая, посередине, правая рука опущена вдоль тела, пальцы расслаблены, кольцо на месте, но она его не трогает. Третья, у стены, правая рука слегка согнута, пальцы перебирают край халата.
Я смотрел и ждал. Третья чуть повернулась, и я увидел её пальцы. Она крутила кольцо. Быстро, нервно, как будто не замечая этого.
У меня перехватило дыхание.
Я написал в чат:
«Я выбираю третью. Ту, что у стены».
На экране ноутбука произошло то, чего я не ожидал.
Третья Алина улыбнулась. Широко, облегчённо. Она кивнула, как будто я сказал что-то правильное.
А потом первые две повернулись к ней, и я увидел, как они меняются. Их лица стали бледнеть, черты размываться, как акварель на мокрой бумаге. Они не кричали, не двигались. Просто таяли. Сначала исчезли волосы, потом черты лица, потом руки, туловище. Всё это заняло не больше десяти секунд.
В коридоре осталась одна Алина. Та, что стояла у стены.
Она посмотрела на камеру, подняла руку и помахала.
Потом взяла телефон, и через секунду у меня завибрировало сообщение.
«Ты выбрал правильно, Максим. Теперь я расскажу тебе всё. Но не по телефону. Приезжай домой. Я буду ждать».
Я набрал ответ:
«Я приеду. Как только смогу».
Она прислала смайлик — сердечко.
Я откинулся на спинку стула. Руки дрожали. Я посмотрел на свои пальцы, сжал их в кулак, разжал. В номере было тихо, только вентиляция гудела где-то под потолком.
Я взял телефон, чтобы посмотреть билеты на ближайший рейс. Открыл приложение авиакомпании, нашёл рейс до Москвы в девять утра. Нажал купить.
Оплата не прошла. Я проверил баланс карты — деньги были. Попробовал ещё раз. Ошибка.
Я вышел из приложения, зашёл снова. Ввёл данные паспорта. Номер паспорта, серия, дата выдачи.
Система выдала ошибку: неверные данные.
Я перепроверил. Всё было введено правильно. Я открыл сумку, достал паспорт.
Его не было.
Я перетряхнул всю сумку. Потом рюкзак. Потом куртку, джинсы, тумбочку у кровати. Паспорта нигде не было.
Я сел на пол, пытаясь вспомнить, когда в последний раз держал его в руках. Вчера вечером, когда заселялся в гостиницу, я показывал его на ресепшене. Потом положил в карман куртки. Точно. Я помню, как засунул его во внутренний карман.
Я проверил куртку снова. Карман был пуст.
Я закрыл глаза и попытался восстановить события. После регистрации я поднялся в номер, повесил куртку на спинку стула. Потом смотрел камеры, пил кофе, разговаривал с Сергеем. Паспорт должен был оставаться в куртке.
Но его там не было.
Я обыскал номер ещё раз. Заглянул под кровать, под стол, проверил ванную, даже холодильник открыл. Ничего.
Я взял телефон, чтобы позвонить на ресепшен. И в этот момент пришло сообщение от Алины.
Фотография.
На ней был мой паспорт. Он лежал на нашей кухне, рядом с кружкой, из которой она пила воду ночью.
Под фотографией текст:
«Не торопись, Максим. Всему своё время. Мы ещё не всё рассказали. А ты ещё не всё понял».
Я смотрел на экран и не мог вымолвить ни слова.
Паспорт был у них. У неё. У той, которую я выбрал. Она забрала его, когда я спал? Но как? Она была в трёх тысячах километров от меня.
Я перечитал сообщение несколько раз. Мы ещё не всё рассказали. А ты ещё не всё понял.
Я набрал ответ:
«Как паспорт оказался у тебя?»
Ответ пришёл почти сразу:
«Так же, как мы оказались в квартире. Мы всегда там, где нужно. Ты сам этого хотел, Максим. Ты поставил камеры, чтобы узнать правду. Теперь ты её узнаешь. Но не всё сразу. Сначала ответь на один вопрос».
Я ждал.
«Ты выбрал меня. Третью. Почему?»
Я подумал. Написал:
«Ты крутила кольцо. Настоящая Алина всегда так делает, когда нервничает».
Через минуту пришёл ответ.
«Молодец. Ты наблюдательный. Это хорошо. Значит, ты действительно меня любишь. Не просто картинку, а меня настоящую. Поэтому я и хочу, чтобы ты знал всё. Приезжай, когда сможешь. Паспорт я верну. Но сначала ты должен кое-что понять. Мы не враги, Максим. Мы — твоя семья».
Я положил телефон на стол.
Семья. Она сказала — семья.
Я посмотрел в окно. Снег перестал, солнце поднималось из-за сопок, освещая вахтовый посёлок холодным утренним светом. Я должен был быть на смене через два часа. Вместо этого я сидел на полу в гостиничном номере без паспорта, без ответов и с единственной мыслью: что же я натворил, когда поставил те камеры.
Я просидел на полу ещё минут двадцать, глядя в одну точку. Мысли в голове ворочались медленно, как тяжёлые камни. Паспорт лежал на нашей кухне. Я видел его на фотографии. Он был рядом с кружкой, которую та, третья, держала в руках ночью, когда разговаривала со мной через камеру.
Я поднялся, подошёл к столу и открыл ноутбук. Приложение камер показывало пустую кухню. Паспорта на столе не было. Я переключил на спальню — пусто. Коридор — пусто.
Значит, она убрала его.
Я взял телефон и написал:
«Как ты это сделала? Ты была здесь, в посёлке?»
Ответ пришёл через минуту.
«Я никуда не выходила из дома, Максим. Просто паспорт пришёл сам. Он всегда приходит туда, где мы его ждём».
Я прочитал это сообщение раз пять. Потом написал:
«Я не понимаю».
«Поймёшь, когда приедешь. Не пытайся купить билет без паспорта, всё равно не получится. Просто подожди».
Я отложил телефон. Подошёл к окну. На улице уже рассвело, по посёлку ходили люди в тёплых куртках, спешили на смену. Я должен был быть среди них. Вместо этого я стоял в номере, смотрел на чужую жизнь и чувствовал, что моя собственная уходит из-под ног.
Я вспомнил, что у меня есть загранпаспорт. Он лежал в сумке, в боковом кармане, где я держал документы на всякий случай. Я открыл сумку, запустил руку в карман. Пусто. Вывернул всё содержимое на кровать. Загранпаспорта не было.
Я сел на край кровати. Паспорта исчезли оба. Я точно помнил, что клал их в разные места. Внутренний — в куртку, загран — в сумку. Теперь ни того, ни другого.
Я набрал номер Сергея. Он ответил после третьего гудка.
— Макс? Ты чего не на смене?
— Серёга, у меня паспорта пропали. Оба.
— Как пропали?
— Не знаю. Вчера были, сегодня нет. Ты не заходил ко мне в номер, пока я спал?
— С ума сошёл? Нет, конечно. Ты вчера странный был, я и так переживаю. Может, в ресепшене оставил? Ты же вчера регистрировался.
— Я помню, как положил в куртку.
— А куртку куда повесил?
— На спинку стула.
— Проверь под кроватью. Может, выпало.
Я уже всё проверил. Но на всякий случай заглянул под кровать снова.
— Нет.
— Слушай, — голос Сергея стал встревоженным, — ты вчера странно себя вёл. Спрашивал про сестру-близнеца Алины. Что случилось?
Я замялся. Сказать правду? Сергей — мужик простой, с юмором. Он решит, что я с вахты поехал.
— Да ничего. Стресс, наверное. Я позвоню в полицию, заявлю о пропаже.
— Дело твоё. Ты хоть поешь. В столовой булочки свежие.
— Ладно. Спасибо.
Я положил трубку. Звонить в полицию не имело смысла. Паспорта не в гостинице, а в трёх тысячах километров, на кухне моей квартиры. Я представил, как объясняю дежурному, что документы исчезли из запертого номера, а потом появились на другом конце страны. Меня отправят в психиатрию.
Я взял телефон и написал Алине:
«У меня нет паспортов. Я не могу приехать».
«Ты можешь приехать, когда они вернутся. Они вернутся, когда ты будешь готов».
«Что значит — когда буду готов?»
«Ты должен понять, что произошло. Понять по-настоящему. Тогда паспорта появятся. Прямо здесь, в твоей сумке. И ты купишь билет и прилетишь».
Я усмехнулся. Это звучало как игра, в которую она — или они — играли со мной.
«И как я должен понять? Ты мне расскажешь?»
«Я попробую. Но ты должен сам додумать остальное».
Я сел за стол, открыл ноутбук. Камеры по-прежнему показывали пустые комнаты. Я написал:
«Я слушаю».
Ответ пришёл не текстом, а аудиосообщением. Я надел наушники.
Голос был спокойный, усталый. Она говорила медленно, как будто объясняла что-то очень важное.
— Ты знаешь, Максим, что я люблю тебя. Это правда. Но я никогда не была одной. Не в том смысле, что у меня были другие мужчины. Нет. Дело в другом.
Она замолчала. Я слышал её дыхание.
— Когда я была маленькой, я поняла, что внутри меня живёт несколько голосов. Не то чтобы они командовали мной. Просто я могла быть разной. Одна я любила рисовать и тишину. Другая — танцевать и громкую музыку. Третья — сидеть в углу и никого не трогать. Мама говорила, что это просто характер, что все люди такие. Но я чувствовала, что это больше, чем просто настроение.
Я слушал, не двигаясь.
— Потом, когда я выросла, я научилась их прятать. Я показывала людям только одну себя. Ту, которая им нравилась. С тобой я тоже сначала показывала одну. Ту, которая тебе подходила. Весёлую, лёгкую, заботливую. Но со временем другие стали вылезать. Ты замечал. Иногда я говорила то, что не помнила на следующий день. Иногда вела себя странно. Ты спрашивал, что со мной, а я говорила, что устала.
Я вспомнил все те моменты. Как она вдруг начинала плакать без причины, а через час смеялась, как ни в чём не бывало. Как иногда готовила сложный ужин, а иногда не могла вскипятить чайник. Как по-разному разговаривала по телефону с подругами.
— Когда ты поставил камеры, я испугалась. Не потому, что мне было что скрывать. А потому, что я знала: ты увидишь нас. Всех. И не поймёшь. Ты начнёшь думать, что я изменяю, что я сумасшедшая, что я играю с тобой. Я хотела их спрятать, но было поздно. Ты уже смотрел.
Она вздохнула.
— И тогда я решила: пусть увидят. Пусть покажутся сами. Пусть ты выберешь одну из нас. Ту, которая тебе больше всего нужна. Остальные уйдут. Я думала, так будет проще. Но когда ты выбрал, я поняла, что ошиблась.
— Почему? — спросил я вслух, хотя знал, что она меня не слышит.
Второе сообщение пришло через минуту.
— Потому что они не уходят, Максим. Они — это я. Ты выбрал ту, которая нервничает, крутит кольцо. Ту, которая боится потерять тебя. Но остальные — это тоже я. Та, что готовила ужин на двоих, потому что хотела внимания. Та, что перебирала твои рубашки, потому что скучала. Они не исчезли. Они просто спрятались. А я сказала тебе, что они ушли, потому что хотела, чтобы ты успокоился.
Я закрыл глаза. Передо мной стояла картина: две женщины растворяются в воздухе. Я видел это своими глазами. Но теперь она говорила, что это было не так.
— То, что ты видел на экране, — продолжала она, — это то, что ты хотел увидеть. Ты хотел, чтобы выбор был простым. Остаётся одна, остальные исчезают. Так проще. Но правда сложнее. Они никуда не делись. Они здесь. И паспорт, который лежит на кухне, — это тоже они. Они хотят, чтобы ты оставался здесь, не приезжал. Потому что они боятся, что ты не примешь их.
Я открыл чат и написал:
«Ты хочешь сказать, что у тебя диссоциативное расстройство? Раздвоение личности?»
— Не совсем, — ответила она голосом. — Я не больна, Максим. Я просто сложная. И я устала притворяться, что я простая. Ты любишь меня? Всю? Или только ту, которую выбрал?
Я не ответил.
Она продолжила:
— Ты поставил камеры, потому что хотел знать правду. Вот она. Я не одна. Меня много. И я не могу от них избавиться. Даже если очень захочу.
Я сидел молча. В голове крутилось всё, что она сказала. Если это правда, то всё вставало на места. Странности, перепады настроения, забывчивость. Но как объяснить то, что я видел на камерах? Три физических тела, три одинаковых женщины, которые двигались одновременно? Это не вписывалось в диагноз.
Я написал:
«Но я видел вас троих. Одновременно. Как это возможно?»
Она не отвечала долго. Минуты три, пять. Я уже думал, что связь оборвалась. Потом пришло текстовое сообщение.
«Ты видел то, что транслировали камеры. Камеры, которые ты сам выбрал. Ты хотел видеть три тела — камеры показали три тела. Но спроси себя, Максим: ты когда-нибудь трогал нас одновременно? Ты видел нас всех вместе в одном месте, в одно время? Или только на экране?»
Я перечитал сообщение. Холодок пробежал по спине.
Она была права. Я никогда не видел их всех вместе лично. Только на записи, только через объектив. Я видел, как одна заходит на кухню, а другая выходит из спальни. Но это были разные камеры, разное время. Монтаж. Или то, что камеры показывали по отдельности.
Я попытался вспомнить, было ли хоть одно мгновение, когда я видел всех троих в одном кадре. На кухне, когда они сидели с подругой, камера была одна, и все трое помещались в кадр. Но подруга тоже была там. Она видела их? Или она видела одну Алину?
Я написал:
«Света. Подруга, которая приходила ужинать. Она видела вас троих?»
Ответ:
«Света видела меня. Одну. Она думала, что я разговариваю сама с собой. Я часто так делаю, она привыкла».
Я вспомнил, как они сидели за столом. Три Алины и Света. Света сидела и ела, болтала, смеялась. Она не выглядела удивлённой. Значит, она действительно видела одну.
Я сжал виски руками. У меня начиналась мигрень.
— Что это значит? — спросил я вслух.
Сообщение пришло снова голосовое.
— Это значит, Максим, что ты смотришь на меня через камеры дольше, чем смотришь в глаза. Ты привык видеть меня на экране. И камеры показывают тебе то, что ты ожидаешь. Ты ожидал, что я могу быть не одна — камеры показали троих. Ты ожидал, что они исчезнут после выбора — они исчезли. Но настоящая я сидит сейчас на кухне, одна, пьёт чай и разговаривает с тобой. И паспорт твой лежит рядом. И я не знаю, как он здесь оказался. Правда, не знаю.
Я открыл приложение камер. Кухня. На столе стояла кружка, рядом лежал мой паспорт. И за столом сидела Алина. Одна. Смотрела в телефон.
Я увеличил картинку. На её лице не было улыбки. Она выглядела уставшей, испуганной. Она смотрела на экран телефона и что-то читала.
Я написал:
«Я вижу тебя. Ты одна».
Она подняла голову. Посмотрела в сторону камеры. Улыбнулась, но грустно.
— Теперь ты меня видишь. А кого ты видел вчера?
Я не знал, что ответить.
Она продолжила писать текстом.
«Я не знаю, что происходит с камерами. Может, они сломаны. Может, это ты что-то с ними сделал. Но я хочу, чтобы ты приехал. Не потому, что я хочу что-то доказывать. А потому, что я соскучилась. Я одна, Максим. Я всегда одна, когда тебя нет. А эти... другие... они только в моей голове. Или в твоей. Я уже не разбираюсь».
Я смотрел на её лицо на экране. Она выглядела настоящей. Такой, как я её помнил. Но вчера они все выглядели настоящими.
Я написал:
«Паспорт. Как он у тебя оказался?»
— Не знаю. Я проснулась утром, пошла на кухню, а он лежит на столе. Я подумала, что ты вернулся и забыл. А потом ты написал, что он пропал. Я ничего не понимаю.
Я поверил ей. Или мне хотелось поверить.
— Максим, — сказала она, — приезжай. Пожалуйста. Я боюсь.
— Чего ты боишься?
— Я боюсь, что ты смотрел на меня через камеры так долго, что перестал видеть меня настоящую. И теперь видишь то, чего нет.
Я закрыл приложение, отодвинул ноутбук.
Мне нужно было подумать. В одиночестве, без экранов, без камер.
Я лёг на кровать, закрыл глаза. В голове мешались голоса. Её голос из сообщений, её голос из видеозаписей. Я пытался отделить одно от другого.
Через час у меня зазвонил телефон. Сергей.
— Макс, ты как? Я тут узнал, можно восстановить паспорт через консульство в Новом Уренгое. Но это три часа ехать.
— Спасибо, Серёга. Я подумаю.
— Ты хоть поел?
— Да.
— Врёшь.
Я усмехнулся.
— Ладно, схожу в столовую.
Я положил трубку, встал, надел куртку. Проверил карманы. Пусто.
Вышел из номера, спустился на первый этаж. В столовой было шумно, пахло выпечкой и кофе. Я взял поднос, налил чай, взял булочку. Сел за свободный столик.
Люди вокруг разговаривали, смеялись, обсуждали смену. Я смотрел на них и думал: у каждого из них есть кто-то дома. Жёны, мужья, дети. И никто из них не видит троих вместо одного.
Я достал телефон. Новых сообщений не было. Открыл приложение камер.
Кухня. Пусто. Паспорта на столе не было.
Я переключил на спальню. Там, на кровати, сидела Алина. Одна. Она обхватила колени руками и смотрела в стену. Лицо было бледным.
Я написал:
«Ты как?»
Она взяла телефон, посмотрела на экран.
— Паспорт исчез, — сказала она. — Я вышла на кухню, а его нет. Максим, что происходит?
Я смотрел на неё. Она выглядела растерянной. По-настоящему растерянной.
— Я не знаю, — ответил я. — Но я разберусь.
— Ты приедешь?
— Да. Приеду.
— Когда?
— Как только смогу.
Она кивнула, положила телефон на кровать и снова уставилась в стену.
Я допил чай, отнёс поднос. Вернулся в номер. Открыл сумку.
На дне сумки, в том самом боковом кармане, где я их искал утром, лежали оба паспорта. Внутренний и загран. Я вытащил их, проверил. Те самые.
Я сел на кровать. Паспорта вернулись. Так же неожиданно, как исчезли.
Я взял телефон и открыл чат с Алиной.
«Паспорта нашлись. Они были в сумке».
Ответ пришёл через минуту.
«Я рада. Приезжай скорее».
Я посмотрел на билеты. Рейс в Москву через четыре часа. Я купил билет, собрал вещи, написал Сергею, что улетаю по семейным обстоятельствам.
Через час я сидел в аэропорту, ждал посадку. Листал фотографии на телефоне. Наши с Алиной, свадебные, отпускные. Везде она одна. Я смотрел на её лицо и пытался вспомнить, какое оно на самом деле. Не на экране, а в жизни. Живое, тёплое, с морщинками у глаз, когда она смеётся.
Я закрыл телефон. В голове крутилась её фраза: «Ты смотрел на меня через камеры так долго, что перестал видеть меня настоящую».
Самолёт взлетел. Я смотрел в иллюминатор на снежную равнину, которая уходила вниз, и думал о том, что через несколько часов увижу её. Одну. Или не одну. Я уже не был уверен ни в чём.
Когда я приземлился в Москве, было утро. Я пересел на поезд, потом на такси. Дома я оказался к вечеру.
Я стоял перед дверью нашей квартиры, держал ключ в руке и не мог заставить себя его повернуть. Сердце колотилось. За дверью было тихо.
Я вздохнул, вставил ключ в замок и повернул.
Дверь открылась.
В прихожей горел свет. На вешалке висела её куртка. Моя тоже была на месте. Пахло чем-то знакомым — её духами и ужином.
Я прошёл в коридор. На кухне было пусто. В спальне пусто.
Я обошёл всю квартиру. Никого.
Я достал телефон, набрал её номер.
Гудки. Потом голос:
— Максим? Ты приехал?
— Да. Я дома. Где ты?
— Я? Я на кухне. Сижу, чай пью.
Я обернулся. На кухне никого не было.
— Алина, на кухне никого нет.
Тишина. Потом она сказала тихо:
— Но я здесь. Я всегда здесь.
Я медленно пошёл на кухню. Стол был накрыт на двоих. Горела свеча. На плите стояла кастрюля с супом.
Но за столом никого не было.
Я сел на стул, положил телефон на стол. Голос Алины звучал из динамика.
— Ты видишь меня, Максим?
Я смотрел на пустой стул напротив.
— Нет.
— А я тебя вижу. Ты сидишь, смотришь на стол. Ты устал с дороги.
Я провёл рукой по воздуху. Пустота.
— Алина, где ты?
— Я здесь. Я всегда была здесь. Просто ты привык смотреть на меня через камеры. А теперь, когда я рядом, ты меня не замечаешь.
Я встал из-за стола, прошёл в спальню. Пусто. В ванную. Пусто. В гостиную. Пусто.
Вернулся на кухню. Сел.
— Что со мной происходит? — спросил я.
— Ты слишком долго смотрел на экран, Максим. Ты забыл, как смотреть в глаза.
Я закрыл глаза. Услышал, как скрипнул стул напротив.
Открыл.
Напротив сидела Алина. Одна. Смотрела на меня.
— Здравствуй, — сказала она.
Я протянул руку, коснулся её пальцев. Они были тёплыми.
— Здравствуй, — ответил я.
Я держал её пальцы в своих и не мог вымолвить ни слова. Она была настоящей. Тёплой. Живой. Пахла так же, как всегда — цветами и чем-то сладким, от чего у меня внутри всегда разливалось тепло.
— Ты долго ехал, — сказала она тихо.
— Да.
— Я сварила суп. Твой любимый.
Я посмотрел на кастрюлю на плите. Пар ещё шёл.
— Я видел его на камере. Ещё когда ехал.
Она улыбнулась, но грустно.
— Ты даже сейчас смотришь на меня через камеру? Я здесь. Рядом.
Я убрал руку, провёл ладонью по лицу. Усталость навалилась, как только я сел.
— Извини. Я просто… я ничего не понимаю.
— Пойдём есть. Потом поговорим.
Она встала, налила суп в тарелки. Я смотрел, как она двигается по кухне. Плавно, спокойно. Одна. Только одна.
Мы ели молча. Я хотел задать столько вопросов, но язык не поворачивался. Она тоже молчала, иногда поглядывала на меня, поправляла волосы.
После ужина я помыл посуду. Она сидела за столом, обхватив кружку с чаем. Я сел напротив.
— Расскажи, — сказал я.
— Что именно?
— Всё. Про камеры. Про них. Про паспорт. Я хочу знать правду.
Она помолчала, опустила глаза.
— Я не знаю, что с камерами, Максим. Я вообще не знала, что ты их поставил. До того момента, когда ты позвонил.
— Не знала?
— Нет. Я думала, ты смотришь за мной через телефон, когда мы созваниваемся. Но чтобы камеры… Я нашла одну случайно. На кухне, в коробке с крупами. Думала, ты забыл. Потом нашла вторую в спальне.
— Когда?
— Вчера. Утром. После того, как вы с тем… ну, с выбором.
Я нахмурился.
— То есть до вчерашнего утра ты не знала о камерах?
— Нет. Я не понимаю, как ты мог видеть то, что говоришь. Я была одна всё это время. Совсем одна. Света приходила один раз, мы поужинали, она ушла. Больше никого не было.
Я достал телефон, открыл приложение камер.
— Смотри. Вот запись. Восьмой день. Ты готовишь на двоих. Потом приходит Света. Потом ты выходишь из спальни. А потом вас трое.
Я протянул ей телефон. Она взяла, посмотрела на экран. Лицо её не изменилось. Она пролистала несколько записей, потом положила телефон на стол.
— Максим, на этих записях только я. Одна. Вот я готовлю. Вот Света приходит. Вот я выхожу из спальни. А потом я сижу за столом со Светой. Никаких трёх.
Я забрал телефон, пересмотрел. На экране была одна Алина. Везде одна.
Я переключил на вчерашнюю ночь. Ту, где она разговаривала со мной на кухне, стоя у камеры. На записи было пусто. Кухня, свет, кружка. Никого.
— Не может быть, — сказал я.
— Может. Ты что-то сделал с камерами? Или они сломались?
— Они работали. Я видел.
Она вздохнула.
— Ты видел то, что хотел увидеть. Ты сам мне это сказал. Помнишь?
Я замолчал. Я действительно сказал ей это. Вчера, когда мы переписывались, я сам написал, что выбрал её, потому что она крутила кольцо. А она ответила, что я вижу то, что ожидаю.
— Но паспорт, — сказал я. — Паспорт ты видела. Ты прислала мне фото.
— Да. Паспорт лежал на столе утром. Я сфотографировала и отправила тебе. Думала, ты вернулся и забыл. А потом он исчез.
— Как?
— Не знаю. Я вышла на кухню, а его нет.
— Ты искала?
— Да. Всю квартиру обошла. Нет.
Я встал, прошёл к сумке, стоящей в коридоре. Достал паспорта. Принёс на кухню, положил перед ней.
— Они были в сумке. В том же кармане, где я их искал утром.
Она взяла паспорт, повертела в руках.
— Это твой. Я его узнаю. Уголок загнут.
— Ты его брала?
— Нет. Клянусь. Я его не брала.
Я сел. Голова шла кругом.
— Значит, кто-то взял паспорт из моей куртки в гостинице, привёз сюда, положил на стол, сфотографировал, потом забрал и положил обратно в мою сумку. Пока я летел.
Она посмотрела на меня с тревогой.
— Максим, ты слышишь себя? Это невозможно.
— А то, что я видел на камерах, возможно?
Она не ответила.
Мы сидели молча. Я смотрел на неё, она смотрела на стол.
— Я боюсь, — сказала она тихо.
— Чего?
— Что ты больше не веришь мне. Что ты думаешь, будто я что-то скрываю. Или что я… не знаю… сумасшедшая.
Я взял её за руку.
— Я не думаю, что ты сумасшедшая.
— А что ты думаешь?
Я помолчал.
— Я думаю, что я сам не знаю, что думать. Я видел то, чего не могло быть. Но я это видел. Не один раз. И паспорт перемещался. Я не пил, не употреблял ничего. Я был трезв.
— Может, камеры глючат?
— Они не могут глючить так, чтобы показывать три копии одного человека.
Она убрала руку.
— Ты не веришь мне.
— Я хочу верить. Но у меня есть глаза.
— А у меня есть только одно тело, Максим. Одно. Я не могу разделиться на троих. Я не могу летать через всю страну, чтобы забрать твой паспорт и вернуть его обратно. Это всё ты сам. Ты сам это придумал.
— Зачем мне это придумывать?
— Не знаю. Может, ты слишком долго был один. Может, ты смотрел на меня через экран и начал додумывать.
Я встал из-за стола. Подошёл к окну. На улице было темно, горели фонари.
— Ты хочешь сказать, что я сошёл с ума?
— Я не говорю, что ты сошёл с ума. Я говорю, что ты мог ошибиться.
— Я не ошибся.
Она подошла ко мне сзади, обняла за талию. Прижалась щекой к спине.
— Максим, я тебя люблю. Я не знаю, что ты видел. Но я знаю, что я здесь. Одна. И я скучала. Давай просто забудем. Снимем эти камеры. Будем жить как раньше.
Я стоял, чувствуя её тепло. Мне хотелось поверить. Мне хотелось развернуться, обнять её и сказать, что всё в порядке.
Но я не мог.
— Я должен знать, — сказал я.
— Что знать?
— Были они или нет.
Она отстранилась.
— А если я скажу, что были? Что тогда?
Я повернулся. Она стояла, опустив руки. Лицо было спокойным, но глаза блестели.
— Что значит — были?
— Если я скажу, что я знаю, о ком ты говоришь. Что они есть. Что они были всегда. Ты что тогда сделаешь?
Я смотрел на неё, не дыша.
— Ты знаешь?
— Я знаю, что иногда я чувствую себя не одна. Иногда я говорю что-то и понимаю, что это говорю не я. Или я, но другая. Я не знаю, как объяснить. Это как если бы внутри меня жило несколько человек. И они выходят, когда я устаю. Или когда мне страшно. Или когда я скучаю.
Она села на стул, обхватила себя руками.
— Я не хотела тебе говорить. Думала, ты не поймёшь. Или испугаешься. А когда ты поставил камеры, я испугалась, что ты увидишь меня такую. И я… я не знаю, что случилось. Может, они вышли. Может, ты их увидел. Я не знаю.
Я сел напротив.
— Ты хочешь сказать, что у тебя раздвоение личности?
— Я не знаю, как это называется. Врачи говорят, что это защитный механизм. Что в детстве я научилась прятаться в разные роли. И теперь они живут сами по себе.
— Ты была у врача?
— Давно. Когда училась в институте. Мне сказали, что это не опасно, если я контролирую. Но иногда я теряю контроль.
— Как в эти дни?
Она кивнула.
— Я чувствовала, что они хотят выйти. Особенно когда ты уехал. Я скучала, плакала, а потом просыпалась и понимала, что прошло несколько часов, а я ничего не помню. Я готовила, убирала, разговаривала с кем-то. А потом не помнила.
У меня в голове щёлкнуло.
— Света. Она приходила. Она видела тебя?
— Да. Она сказала, что я была странная. Говорила сама с собой, смеялась над чем-то. Я сказала, что устала.
— А когда я увидел вас троих на кухне…
— Я не помню этого вечера, Максим. Я помню, что Света пришла, мы сели ужинать. А потом я очнулась в спальне. Светы уже не было. Я не знаю, что было между.
Я сжал пальцы в кулак.
— И когда ты писала мне про выбор. Про то, что я должен выбрать одну из них. Ты помнишь это?
— Я помню, что проснулась утром и увидела сообщения от тебя. Ты спрашивал, что происходит. Я не понимала. Потом ты прислал фотографию, где я… где мы… я не знаю, как это объяснить. Я не делала эту фотографию. Я не писала тебе про выбор. Но сообщения были отправлены с моего телефона.
Она замолчала, сжала пальцы.
— Я испугалась, Максим. По-настоящему испугалась. Я думала, что схожу с ума. Что я делаю что-то, чего не помню. А потом ты сказал, что видишь меня на камерах. И я поняла, что ты видишь их. Тех, других.
Я взял её за руки. Они были холодными.
— Ты боишься их?
— Я боюсь, что ты их боишься. И что ты разлюбишь меня из-за них.
— Я не разлюблю.
— Ты не знаешь. Ты видел их один раз и уже не веришь мне.
Я хотел возразить, но она была права. Я не верил. Не до конца. Часть меня всё ещё ждала, что сейчас откроется дверь спальни и выйдет вторая. Или третья.
— Что мы будем делать? — спросил я.
— Не знаю. Я хочу, чтобы ты был рядом. И чтобы камеры были выключены.
— Хорошо. Я их сниму.
Я встал, пошёл в коридор. На стене висел пластиковый корпус датчика движения. Я снял его, вытащил камеру. Потом на кухню — нашёл ту, что в коробке с крупами. Потом в спальне, на стеллаже с книгами.
Все три я сложил в пакет. Вышел на лестничную площадку, спустился к мусоропроводу. Бросил.
Вернулся в квартиру. Она сидела на том же месте, смотрела на меня.
— Всё, — сказал я. — Их нет.
— Спасибо.
Мы молчали. Я подошёл к ней, обнял. Она прижалась ко мне, и я почувствовал, как она дрожит.
— Я с тобой, — сказал я. — Что бы ни было.
Она подняла голову, посмотрела мне в глаза.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Мы пошли в спальню. Я лёг на свою сторону, она на свою. Выключил свет. В темноте я слышал её дыхание. Ровное, спокойное.
Я думал о том, что она мне рассказала. О защитном механизме, о провалах в памяти, о других, которые выходят, когда она устаёт. Это объясняло многое. Но не всё.
Я вспомнил, как они повернулись к камере и сказали хором: «Привет, Максим. Мы тебя заждались». Если это были её другие личности, то почему они знали, где камера? Почему они говорили в унисон? Почему я видел их физически, как три отдельных тела?
Я закрыл глаза. Может, она права. Может, я слишком долго смотрел на экран и начал додумывать.
Я уснул.
Проснулся я от того, что в квартире горел свет. Я открыл глаза — на часах было два ночи. Рядом со мной кровать была пуста, но простыня ещё хранила тепло.
Я прислушался. Из кухни доносились голоса.
Я встал, босиком прошёл по коридору. Свет на кухне был включён. Я замер у двери.
Алина сидела за столом. Перед ней стояла кружка. Она смотрела в стену и что-то говорила. Тихо, быстро.
— …я не знаю, что делать. Он приехал. Он снял камеры. Но он всё равно смотрит на меня так, будто ждёт, что я превращусь во что-то.
Пауза. Она кивнула, как будто кто-то ответил.
— Ты права. Он не поверил до конца. Я вижу. Он говорит, что любит, но он боится.
Ещё пауза.
— Нет. Не надо ему показываться. Он испугается ещё больше. Он не поймёт.
Она замолчала, опустила голову. Потом подняла.
— Я тоже хочу, чтобы он знал. Но не сейчас. Пусть привыкнет.
Я стоял за дверью, не дыша. Она разговаривала сама с собой. Или с ними.
Я сделал шаг назад. Половица скрипнула.
Она резко повернулась.
— Максим?
Я зашёл на кухню.
— Не спится?
— Нет. Я… я просто встала воды попить.
Она взяла кружку, сделала глоток. Рука дрожала.
Я сел напротив.
— С кем ты разговаривала?
— Ни с кем. Просто думала вслух.
— Алина.
Она посмотрела на меня. В её глазах была усталость и что-то ещё. Что-то, чего я раньше не замечал. Или не хотел замечать.
— Ты слышал? — спросила она.
— Да.
— И что ты теперь думаешь?
Я помолчал.
— Я думаю, что ты не одна. Не в том смысле, что у тебя кто-то есть. А в том, что внутри тебя действительно кто-то живёт.
Она опустила глаза.
— Они не плохие. Они просто… они меня защищают. Когда мне плохо, они выходят. Чтобы я не сломалась.
— Тот вечер, когда вы были на кухне. Это они вышли?
— Наверное. Я не помню.
— А паспорт? Они могли его забрать?
Она подняла голову. Взгляд стал другим. Жёстче, спокойнее. Голос изменился — стал ниже, ровнее.
— Да. Мы могли.
Я замер. Это была не Алина. Или Алина, но другая.
— Ты… ты кто?
Она улыбнулась. Не той улыбкой, которую я знал. Холодной, уверенной.
— Я та, которая забирает паспорта. И отвечает на звонки, когда она не хочет говорить. И сидит в шкафу, перебирая твои рубашки, потому что скучает по тебе.
— Алина?
— Алина спит. Сейчас говорю я. Ты хотел знать правду. Вот она.
Я смотрел на неё. Сидел напротив меня тот же человек, та же внешность, но внутри было что-то другое.
— Вы все — это она?
— Мы — это части её. Она нас создала, когда была маленькой. Чтобы выжить. Мы помним всё, что она забыла. Мы знаем всё, что она прячет.
— Что она прячет?
— Страх. Боль. Одиночество. Ты уезжаешь на два месяца, а она остаётся одна. Она не говорит тебе, как ей тяжело. Она улыбается, когда ты звонишь. А потом плачет в подушку. Мы выходим, чтобы она не плакала. Чтобы она могла жить дальше.
Она замолчала. Потом встала, подошла к окну.
— Ты думаешь, она сумасшедшая. Но она просто слабая. А мы — её сила.
— Вы — это она, — сказал я. — Вы все — одна.
— Да. Но мы разные. Та, которую ты выбрал — та, что крутит кольцо — это её любовь к тебе. Она боится тебя потерять. А я — это её злость. Я злюсь, когда ты уезжаешь. Я злюсь, когда ты ставишь камеры, вместо того чтобы просто поговорить.
Она повернулась ко мне.
— Ты хотел знать, не изменяет ли она. Она не изменяет. Она просто ждёт. Всегда ждёт. А мы ждём вместе с ней.
Я не знал, что сказать.
Она подошла ко мне, села на корточки, заглянула в глаза.
— Ты обещал, что будешь с ней. Что бы ни было. Ты сдержишь обещание?
— Да.
— Тогда не бойся нас. Мы не враги. Мы — это она.
Она закрыла глаза. Плечи её опустились, дыхание стало глубже. Через несколько секунд она открыла глаза. Они были другими. Мягкими, испуганными.
— Максим? — голос снова был Алины. — Что случилось? Я…
— Всё хорошо, — сказал я. — Ты просто разговаривала во сне. Пойдём спать.
Я взял её за руку, помог встать. Она выглядела растерянной, но позволила увести себя в спальню.
Я уложил её, накрыл одеялом. Она сразу закрыла глаза.
Я сидел рядом, смотрел на неё. В темноте она казалась маленькой, беззащитной.
Я подумал о том, что она сказала — через ту, другую. Мы — это её сила.
Я понял, что мне предстоит принять не только её, но и их. Всех, кто живёт внутри. Или научиться с ними жить.
Я лёг рядом, обнял её. Она вздохнула во сне и прижалась ко мне.
Я закрыл глаза и долго не мог уснуть. В голове крутилась её фраза: «Ты хотел знать, не изменяет ли она. Она не изменяет. Она просто ждёт».
Я думал о том, как много я пропустил, пока смотрел на неё через экран. Как много она скрывала, потому что боялась моей реакции.
Я пообещал себе, что завтра же утром мы поговорим. По-настоящему. Без камер. Без телефонов. Я спрошу её обо всём. О её детстве, о том, почему она научилась прятаться. О том, что ей нужно от меня.
И я сделаю всё, чтобы она больше не боялась.
Я уснул под утро. Мне приснился странный сон. Будто я стою в пустой комнате, а вокруг меня три зеркала. В каждом отражается Алина. Разная. Одна улыбается, вторая плачет, третья молчит. Я смотрю на них и понимаю, что это не отражения. Это она. Вся.
Я проснулся от того, что солнце светило в окно. Алина спала рядом, положив голову мне на плечо.
Я поцеловал её в макушку. Она шевельнулась, открыла глаза.
— Доброе утро, — сказал я.
— Доброе.
Она улыбнулась. Просто, по-человечески.
Я улыбнулся в ответ.
— Давай сегодня никуда не пойдём, — сказал я. — Посидим дома. Поговорим.
— Хорошо, — ответила она.
В её голосе не было страха. Только усталость и надежда.
Я обнял её крепче. Впервые за последние дни я почувствовал, что мы действительно рядом. Не через экран. Не через камеры. А по-настоящему.
Мы пролежали так до обеда. Я не помнил, когда в последний раз мы просто лежали рядом, не спеша, не думая о работе, о командировках, о камерах. Она молчала, я молчал. Иногда она открывала глаза, смотрела на меня и снова закрывала. Я гладил её по волосам и чувствовал, как напряжение, которое копилось во мне все эти дни, понемногу отпускает.
Когда солнце поднялось выше и начало светить прямо в окно, Алина села на кровати, потянулась.
— Голоден? — спросила она.
— Да.
— Я приготовлю завтрак. Или уже обед?
— Всё равно.
Она встала, накинула халат. Тот самый, синий. Я смотрел, как она завязывает пояс, и вспомнил, как впервые увидел их троих в этих халатах. Сейчас халат был один. Она была одна.
Я поднялся, пошёл за ней на кухню. Она достала яйца, хлеб, сыр. Я сел за стол и наблюдал. Она двигалась уверенно, спокойно. Никакой спешки, никакой тревоги.
— Ты хочешь поговорить? — спросила она, не оборачиваясь.
— Хочу. Но не знаю, с чего начать.
— Начни с того, что ты чувствуешь.
Я помолчал.
— Я чувствую себя дураком. Я поставил камеры, потому что боялся, что ты мне изменяешь. А оказалось, что ты боролась с чем-то гораздо более серьёзным. И боролась одна.
Она повернулась, посмотрела на меня.
— Я не боролась. Я просто жила. Как умела.
— Почему ты не сказала мне раньше?
— Боялась. Думала, ты испугаешься. Или решишь, что я сумасшедшая. Мужчины не любят таких женщин. Сложных.
— Я люблю тебя.
— Я знаю. Но любовь и принятие — разные вещи. Ты можешь любить меня, но не принять то, что внутри меня живёт несколько голосов.
Она поставила сковороду на огонь, разбила яйца.
— Когда мы познакомились, я думала, что смогу их спрятать. Навсегда. Что я стану нормальной. Простой. Удобной для тебя. Но чем дольше мы вместе, тем сложнее их прятать. Особенно когда ты уезжаешь.
— Они выходят, когда ты одна?
— Когда мне страшно. Или одиноко. Или когда я слишком сильно устаю притворяться.
Она замолчала, помешивая яичницу. Я смотрел на её спину и думал о том, сколько раз за эти два года она оставалась одна, а я был в командировках. Месяц дома, два в разъездах. Я привык к этому графику. А она — нет.
— Та, которая разговаривала со мной ночью, — сказал я. — Которая сказала, что она — твоя злость. Она сказала, что вы все — это твоя сила.
— Она права. Я не помню, что она говорила, но она права. Когда мне тяжело, они берут на себя удар. Я просто отключаюсь, а они делают всё, чтобы я не сломалась.
— Это опасно?
— Не знаю. Раньше я ходила к психологу. Она сказала, что это диссоциативное расстройство. Что в детстве я научилась так защищаться. И что если я научусь справляться со стрессом сама, то они будут выходить реже.
— Почему ты перестала ходить?
— Дорого. И потом, я познакомилась с тобой. Мне казалось, что теперь всё будет хорошо. Что ты будешь моей защитой.
Она выключила огонь, переложила яичницу на тарелки. Поставила передо мной, села напротив.
— Я ошиблась, — сказала она тихо. — Ты не можешь быть моей защитой, когда тебя нет. А тебя нет полгода.
Я опустил глаза. Сказать было нечего. Она говорила правду.
— Я не виню тебя, — добавила она. — Твоя работа — это твоя работа. Я знала, на что шла. Просто иногда мне становится слишком тяжело. И тогда они выходят.
— А в тот вечер, когда я увидел вас троих… Это был стресс?
— Наверное. Я помню, что Света пришла, мы сели ужинать. А потом я очнулась в спальне. Я не знаю, что они делали. Не помню. Ты мне рассказал.
— Ты не помнишь, как вы хором сказали: «Привет, Максим, мы тебя заждались»?
Она покачала головой.
— Не помню. Но я им верю. Если они так сказали, значит, они хотели, чтобы ты их увидел. Чтобы ты наконец узнал.
— Зачем?
— Потому что я устала прятаться. Потому что я хотела, чтобы ты знал меня настоящую. А не ту, которую я показываю по видеозвонкам.
Я взял её за руку. Она не отняла.
— Я хочу знать, — сказал я. — Всё. Сколько вас? Как их зовут? Что они любят? Что им нужно?
Она улыбнулась, но грустно.
— Их нельзя посчитать, Максим. Это не люди. Это… состояния. Одна — это моя любовь к тебе. Другая — моя злость. Третья — моя печаль. Иногда их больше, иногда меньше. Они не имеют имён. Они — это я.
— Та, которая крутит кольцо. Это любовь?
— Да. Она боится, что ты уйдёшь. Поэтому всегда рядом, всегда следит, чтобы я ничего не испортила.
— А та, которая перебирала мои рубашки?
— Это тоска. Она скучает по тебе. Она трогает твои вещи, потому что ей нужен твой запах.
— А третья? Которая сидела в ванной?
— Не знаю. Я не помню ту, что в ванной. Может, это была просто я.
Я помолчал.
— А та, которая разговаривала со мной ночью? Которая назвала себя злостью.
— Она появляется, когда я злюсь. Но она не опасна. Она просто говорит то, что я не решаюсь сказать. Она сказала тебе правду про паспорт?
— Сказала, что это она его забрала.
— Значит, это она.
— Как она это сделала? Ты же была здесь.
Алина убрала руку, взяла кружку с чаем.
— Я не знаю. Я не помню, чтобы я выходила из дома. Но если она говорит, что это она, значит, так и есть. Может, я ездила к тебе. Может, не я, а она. Я правда не знаю.
Она замолчала, глядя в кружку.
— Страшно, да? — спросила она тихо. — Жить с человеком, который может сделать что-то и не помнить.
— Не страшно. Странно.
— Это одно и то же.
— Нет. Страшно — это когда ты боишься. А странно — когда ты не понимаешь. Я не понимаю, как это работает. Но я не боюсь.
Она подняла глаза.
— Правда?
— Правда. Я боюсь другого. Я боюсь, что ты продолжишь прятаться. Что будешь улыбаться по видеозвонкам, а сама плакать в подушку. Что ты не будешь мне доверять.
— Я доверяю.
— Тогда давай договоримся. Я буду приезжать чаще. Попрошу начальство пересмотреть график. Если не получится — ты будешь прилетать ко мне. Я оплачу билеты.
— Это дорого.
— Это не дороже, чем потерять тебя.
Она улыбнулась. Впервые за всё утро по-настоящему, с теплом.
— И ещё, — сказал я. — Я хочу, чтобы ты сходила к врачу. Не потому, что я считаю тебя больной. А потому, что я хочу понять, как мне себя вести. Как помочь тебе. Чтобы они выходили реже.
Она кивнула.
— Я подумаю.
— Не подумаешь. Сходим вместе. Я буду рядом.
Она помолчала, потом кивнула снова.
— Хорошо.
Мы доели завтрак. Я помыл посуду. Она сидела за столом, смотрела в окно. Солнце уже перевалило за полдень, и в кухне стало светло и тепло.
— Максим, — сказала она вдруг.
— Мм?
— Ты больше не будешь ставить камеры?
Я усмехнулся.
— Нет. Я их выбросил.
— А если снова захочешь? Если уедешь и начнёшь сомневаться?
Я вытер руки, подошёл к ней, сел рядом.
— Я не буду сомневаться. Если что-то пойдёт не так — я позвоню. Или приеду. Или ты прилетишь. Мы будем разговаривать. По-человечески. Без экранов.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она положила голову мне на плечо. Я обнял её.
Мы сидели так долго. Я смотрел на кухню, на стол, на стулья. Всё было как раньше. Но я чувствовал, что что-то изменилось. Не в квартире. Во мне.
Я перестал ждать, что из спальни выйдет вторая. Я перестал прислушиваться, нет ли третьего голоса. Я просто сидел рядом с ней и чувствовал её тепло.
Вечером мы гуляли по городу. Шли по набережной, держались за руки. Она рассказывала про свои заказы, про клиентов, которые не могут определиться с цветом стен. Я рассказывал про вахту, про Сергея, который всё ещё думает, что я уехал из-за семейных обстоятельств.
— Ты ему расскажешь? — спросила она.
— Что именно?
— Про меня. Про нас.
Я подумал.
— Расскажу, что ты скучала. Что у нас всё хорошо. Остальное не его дело.
Она сжала мою руку.
— Спасибо.
— За что?
— Что не испугался. Что не ушёл.
Я остановился, повернулся к ней.
— Слушай меня. Я люблю тебя. Всю. Со всеми твоими голосами, со всеми вами. Я не знаю, как это работает, и, наверное, никогда до конца не пойму. Но я здесь. Я никуда не ухожу.
Она смотрела на меня, и в её глазах блестели слёзы.
— Ты плачешь? — спросил я.
— Нет, — сказала она и улыбнулась. — Это не я. Это та, которая радуется.
Я засмеялся. Она засмеялась тоже.
Мы пошли дальше. Ветер дул с реки, фонари зажигались один за другим.
Когда мы вернулись домой, было уже темно. Я включил свет в прихожей. Она сняла куртку, повесила на вешалку. Я повесил свою рядом.
— Знаешь, — сказала она, — я боялась, что ты никогда не вернёшься. После того, что ты увидел.
— Я вернулся.
— Да. Ты вернулся.
Она подошла ко мне, обняла. Я обнял её в ответ. Мы стояли в прихожей, и мне казалось, что всё встало на свои места.
Ночью я проснулся от того, что кровати рядом не было. Я открыл глаза, прислушался. В квартире было тихо.
Я встал, прошёл на кухню. Свет не горел, но луна светила в окно, и я видел её силуэт. Она сидела за столом, смотрела в окно.
Я подошёл, сел рядом.
— Не спится? — спросил я.
— Нет.
— Что-то случилось?
Она повернулась ко мне. В лунном свете её лицо казалось бледным, спокойным.
— Ничего. Просто одна из нас хотела посмотреть на луну.
— Одна из вас?
— Да. Та, которая любит тишину. Она редко выходит. Но сегодня захотела.
Я взял её за руку. Она не отняла.
— Она хочет поговорить?
— Нет. Она просто хочет посидеть. Посмотреть.
— Хорошо. Посидим.
Мы сидели на кухне в темноте, держались за руки и смотрели на луну. Я не знал, говорит ли сейчас со мной Алина или кто-то из них. Мне было всё равно. Это была она. Вся.
Через какое-то время она вздохнула, положила голову мне на плечо.
— Она ушла, — сказала Алина своим обычным голосом. — Теперь я.
— Ты помнишь, что было?
— Нет. Но я чувствую, что было хорошо. Ты был рядом.
— Я был рядом.
— Ты всегда будешь рядом?
— Всегда.
Она закрыла глаза. Я сидел, смотрел на луну и думал о том, как много времени мы тратим на то, чтобы следить друг за другом. Вместо того чтобы просто быть рядом.
Я пообещал себе, что больше никогда не поставлю камеры. Не потому, что я стал доверять больше. А потому, что я понял: настоящая жизнь не на экране. Она здесь. В тёплой руке, которая держит тебя. В тишине на кухне. В луне за окном.
И в голосах, которые живут внутри человека, которого ты любишь.
Через неделю мы пошли к психологу. Я сидел в коридоре, ждал. Она вышла через час, улыбнулась.
— Всё хорошо?
— Всё хорошо. Она сказала, что я делаю успехи. И что поддержка близких — это главное.
— Я рядом.
— Я знаю.
Мы вышли на улицу. Было солнечно, весна наконец вступила в свои права.
— Максим, — сказала она, — я хочу тебя кое о чём попросить.
— О чём?
— Ты не мог бы остаться ещё на неделю? Я понимаю, работа, но…
— Я уже договорился. Сергей меня подменяет. Я буду дома ещё две недели.
Она остановилась, посмотрела на меня.
— Правда?
— Правда.
Она бросилась мне на шею, обняла так крепко, что я засмеялся.
— Тише, люди смотрят.
— Пусть смотрят.
Я обнял её в ответ.
В этот момент я почувствовал, что она не одна. Не в том смысле, что я видел кого-то. Просто внутри неё кто-то ещё был. Кто-то, кто тоже радовался. Кто-то, кто тоже улыбался.
Я улыбнулся им всем.
Мы пошли домой. По дороге она рассказывала, что врач посоветовала вести дневник, записывать моменты, когда она чувствует, что теряет контроль. Я сказал, что помогу. Она сказала, что это её работа.
— Но ты можешь читать, если захочешь, — добавила она.
— Не буду. Это твоё личное.
— Спасибо.
Мы подошли к дому. Я открыл дверь, пропустил её вперёд. Она сняла куртку, повесила на вешалку. Я повесил свою рядом.
Наши куртки висели рядом, как всегда. Но теперь я смотрел на них иначе.
Я думал о том, что каждый человек — это целый мир. И иногда в этом мире живёт не один голос, а несколько. И это не делает его плохим. Это делает его сложным. Настоящим.
Я закрыл дверь, прошёл на кухню. Алина уже ставила чайник.
— Будешь чай? — спросила она.
— Буду.
Она улыбнулась.
Я сел за стол и подумал, что, наверное, это и есть счастье. Просто сидеть на кухне, пить чай и знать, что ты рядом. Что бы ни случилось. Кто бы ни вышел из спальни.
Чайник закипел. Она залила кипяток в кружки, поставила одну передо мной.
— За что мы пьём? — спросила она.
— За нас, — сказал я. — За всех нас.
Она поняла. Улыбнулась шире.
— За нас.
Мы чокнулись кружками.
Я сделал глоток и посмотрел в окно. Солнце садилось, окрашивая небо в розовый цвет. Завтра будет новый день. Я буду рядом. Она будет рядом. И все, кто живёт внутри неё, тоже будут рядом.
Я больше не боялся. Я просто любил.