За несколько веков до появления гностицизма слово «гнозис» не имело оккультного, мистического значения: оно означало просто «знание», которое имеет общедоступный и общезначимый характер. Задача построения общезначимого знания в понятиях восходит к Сократу и Платону, стремившимся преодолеть субъективизм и релятивизм софистов. Настоящее знание должно корениться не в нашей субъективности, а в чём-то объективном, что возвышается над нами и предписывает нам то или иное понимание мира вокруг. Именно идя по этому пути, Платон пришёл к объективному идеализму, возведя знание к миру идей, уничтожающему своеволие нашей субъективности сверхчувственным монолитом вечной и абсолютной истины. И когда уже в Новое время учение о познании назвали гносеологией, имели в виду именно это значение слова «гнозис» — знание, доступное и значимое для всех, ведь наука Нового времени никогда не стремилась быть тайным, оккультным знанием для посвящённых.
Но в первые века нашей эры всё изменилось. Внутри нового религиозно-философского движения, связанного с только что зародившимся христианством, вдруг возникло странное учение, которое объявило тот самый, давно знакомый представителям античной грекоязычной культуры гнозис средством не просто к познанию мира, а ко спасению. Спасение через знание — это новая, необычная мысль, ведь в ранней греческой философии знание не должно было никого ни от чего спасать, а в новорожденном христианстве спасать должно не знание, а деяние. Представьте себе традиционное христианство и задайтесь вопросом: разве достаточно знать об учении Христа, чтобы спасти свою душу? Разве не надо что-то предпринять для спасения? Разве не важнее добрые и милосердные поступки, которые, быть может, даже перевешивают на весах Господних незнание догматических тонкостей? Нынешние люди христианской культуры думают, конечно, именно так, и тем сложнее им понять сущность гностицизма, где спасти должно было именно знание.
Что же это за знание? Какого рода «гнозис» лежал в основе этого, очень рано признанного еретическим учения? Всё в нём было нетипично, непохоже на то христианство, что в своей космологической ипостаси так много взяло из иудаизма. В иудаизме Бог сам, без помощников и посредников сотворил мир, и это творение было актом его свободной воли, сознательным умалением себя ради сотворения чего-то иного, и сколько же в этом было того самого самоумаления и самоотречения, которое лежит в основании любви! Здесь Бог любит сотворённый им мир, и в том числе человека, иначе зачем бы ему было его творить, а затем посылать своего сына ради спасения людей? Но в гностицизме всё иначе: в нём как бы предвосхищается неоплатонизм задолго до Плотина. А именно, представление о том, что сотворённый мир есть результат отпадения материи от божественного первоисточника, продукт сгущения чистого света, заключения света в тюрьму плоти. Разве мог Бог сотворить такое по доброй воле, вопрошают гностики? Не мог, он слишком далёк от мира, от абсолютно трансцендентен, и потому ответственным за сотворение материального мира оказывается некий демиург, низшее божество, ответственное за строительство тюрьмы духа.
Надо ли чтить этого демиурга? Не за что его чтить, он всего лишь тюремщик. Надо ли чтить высшее трансцендентное божество? Надо, но несколько абстрактно, ведь оно не увидит и не услышит наших камланий, не оценит поступков, оно к ним безразлично, поскольку не есть личность, что способна оценить поползновения иной личности. Так что же, наша деятельность в мире вообще не имеет никакого значения, ведь нет инстанции, что воздаст нам за неё по заслугам? Нужно понять, что значение имеет в первую очередь знание, «гнозис», и наше добровольное мирское следование этому гнозису, готовность стать его частью, его воплощением. Удивительно, но и в гностицизме, и в неоплатонизме, и даже в каббале почему-то оказывается, что далеко от божественного первоисточника, посреди сгущённой тьмы сотворённой демиургом материи, в средоточии тьмы, каким-то образом сохраняются всполохи изначального света. Они повсюду, их обступает тьма, и до поры до времени они не знают, что каким-то чудом сохраняют изначальный свет и не поддаются на нивелирующую любую самость универсальность пожравшей людские массы темноты. Никто ничего не знает заранее, он просто живёт посреди людей, погружённый в собственные заботы, но, возможно, чувствует какое-то несоответствие между собой и миром. И вдруг однажды узнаёт про гнозис, и начинает чувствовать себя избранным, пробуждённым от гнетущего сна.
Понимаете теперь, почему подобные воззрения всегда находили множество сторонников? Ведь гностицизм говорит человеку: ты — особенный, ты выше мира, ты негасимый всполох света посреди затопляющей мир материальной тьмы, и осознав эту свою особость, ты спасёшься. Тебе не надо вести праведную жизнь, не надо омывать ноги чумным, не надо раскаиваться в грехах, надо только осознать, что ты — особенный, ты свет среди тьмы, ты остаток божественного огня среди потухших големов, сотворённых князем тёмной материи — демиургом. И это твоё знание — а это и есть оккультно-мистический гнозис — сразу же даёт тебе гарантию спасения из чёрного, мёртвого, тварного мира. Как же много вокруг нас людей, что не хотят равнять себя общей меркой и жаждут оказаться в круге избранных, особенно если для этого не надо делать ничего, кроме как осознать эту свою избранность и непохожесть на иных! И если вы думаете, что эти люди остались в своём времени — эпохе рождения гностицизма — то нет, они есть всегда, они есть и сейчас.
Более того, такие люди окружали нас и довлели над нами целые десятилетия, но только они, в отличие от последователей Маркиона, Валентина и Василида, не называют себя гностической сектой, они называют себя иначе: например, русская интеллигенция, а в наше время — либеральная интеллигенция. Разумеется, здесь всё ложь: они и не либеральны, и не интеллигентны. Они, по существу, — адепты древнего эзотерического культа, который возносит своих последователей над тёмной, неразумной толпой, лишённой знания об истинном устройстве мира и природе человека. Демиург воплощается в этой картине мира в фигуре государства: теперь оно есть творец злой, тёмной субстанции, которой «интеллигент» должен противостоять. Государство-демиург творит материальных големов, неспособных подняться над тьмой материи и живущих исключительно плотоядными устремлениями — это есть «народ». У народа нет гнозиса, у него есть некий антигнозис: распространяемое демиургом псевдознание, творящее тёмную массу, которой настоящий либеральный интеллигент должен противостоять. Очень часто такое псевдознание у интеллигентов именуется «кремлёвской пропагандой», и каждый интеллигент должен всё, что не вписывается в его картину мира, именовать этой пропагандой, дабы показать своим единомышленникам, что он не забыл, где истинный «гнозис», и не выпал из узкого эзотерического круга подлинных детей света.
Вероятно, дочитав до этого места, вы посетуете на то, что я скатился из качественного историко-философского очерка в контрпропаганду. Но учтите, что если вы так подумаете, вы заражены современным изводом гностицизма. Того самого гностицизма, который, конечно же, никуда не исчез, несмотря на запрещения, а остаётся живее всех живых, поскольку он есть вечный искус слабого человека — вдруг посчитать, что он выше других людей только на том основании, что он знает о том, что он выше других людей. Да, гностицизм тавтологичен. Но хуже того: он разлагает душу, убеждая в том, что ей не требуется никакого деяния для своего возвышения и спасения, а главное, ей не требуется никакой любви к своему ближнему. Вот почему гностицизм — это отрава для души деятельной, но отрада для души ленивой и слепой. А что касается либеральной интеллигенции, то избавление от неё — императив русского народа, если он желает остаться подлинно христианским.