Знаете, я тоже думала, что в сорок два жизнь уже понятна, как выученный урок. Пока не увидела ту самую белую тетрадь на столе. Подарок мужа на день рождения. Он сказал: «Нарисуй себя настоящую». А я тогда не поняла, что это был не просто подарок. Это был вопрос, на который мне предстояло ответить.
***
Нина поставила на стол тарелку с тортом и поправила край белой скатерти. Свечи горели ровно, не мигая, хотя окно на кухне было открыто. За окном моросил мартовский дождь, и воздух пах мокрым асфальтом и чем-то сладким от яблочного пирога.
– Давай загадывай, – Борис стоял рядом, крупный, в тёмно-синем свитере, и смотрел на неё с той самой улыбкой, которую Нина знала уже двадцать лет. Она не изменилась. Может, поэтому Нине вдруг показалось, что и она сама не изменилась. Только зеркало говорило другое.
Она задула свечи. Пламя дрогнуло, и в полумраке кухни стало тихо. Слышно было только, как сын за стеной переключает каналы телевизора.
– Что загадала? – спросил Борис, выключая свет в люстре.
– Не скажу.
– А я и так знаю. Здоровья, денег, чтобы я поменьше работал.
Нина улыбнулась, но промолчала. На самом деле она загадала, чтобы у неё появилось желание. Любое. Потому что последние три года она просыпалась и делала всё как по расписанию: кофе, работа, ужин, телевизор, сон. И ни разу за день не чувствовала ни радости, ни злости. Только ровную, как асфальт, пустоту.
– Это тебе, – Борис подвинул к ней плоский прямоугольник, перевязанный узкой лентой.
Нина развязала ленту. Под ней оказался альбом для рисования. Белый, плотный, с гладкой, почти скользкой обложкой. Она провела пальцами по бумаге – новая, пахнет типографией и клеем.
– Я не рисую, – сказала она.
– Я знаю. Но подумал, может, захочешь. Ты же в молодости любила.
Нина подняла глаза. Борис уже смотрел в телефон, проверял рабочие сообщения. Сказал – и забыл. Тарелка с тортом стояла нетронутой.
– Спасибо, – сказала Нина и убрала альбом на стул.
***
В тот вечер она долго сидела на кухне одна. Артём вышел попить воды, спросил, что за коробка на стуле. Она ответила: подарок. Он пожал плечами и ушёл к себе, надел наушники. Нина помыла посуду, вытерла стол, сложила скатерть. Альбом лежал на стуле, белый, чужой.
Она взяла его, чтобы убрать в шкаф, и тут заметила, что на обложке нет ни рисунка, ни надписи. Просто белый квадрат. В пустоте этого квадрата было что-то неуютное. Или, наоборот, обещающее. Нина не могла решить.
В спальне Борис уже выключил свет, только экран телефона светился в темноте.
– Ты чего не спишь? – спросил он, не отрываясь от новостей.
– Сейчас.
Она поставила альбом на полку в шкафу, рядом со старыми папками и коробками. И тут её пальцы наткнулись на что-то мягкое, в ткани. Она потянула – старая тетрадь в обложке из искусственной кожи, потрескавшейся на корешке. Нина не помнила, когда в последний раз её открывала.
Борис повернулся на бок и засопел ровно.
Нина села на край кровати и открыла тетрадь. Страницы были жёлтыми, некоторые в пятнах. Почерк – её, но другой: мелкий, нервный, с завитушками. Стихи. Она писала стихи в восемнадцать. И ещё там были рисунки на полях – профиль девушки, дерево с кривыми ветками, чей-то глаз. Нарисовано неумело, но живо. Нина тогда хотела поступать в художественное училище. Мать сказала: «Будешь художником – с голоду умрёшь». И она не поступила. Пошла в экономический, потом замуж, потом работа, потом сын.
Нина закрыла тетрадь и убрала её обратно в шкаф. Рука дрожала. Она легла и долго смотрела в потолок, слушая, как стучит дождь по подоконнику.
***
Через три дня, когда Борис ушёл на работу, а Артём в школу, Нина достала альбом. Он всё так же был белым, чистым. Она принесла его на кухню, положила перед собой. В ящике стола нашла простой карандаш. Держала его неправильно, как в детстве, всей пятернёй.
Первый штрих получился робким, почти невидимым. Она нарисовала дугу. Потом ещё одну. Получилось что-то вроде горы или плеча. Нина сжала карандаш сильнее, и линия стала жирнее. Она рисовала, не думая, просто водила грифелем по бумаге, и шорох казался громким в пустой квартире.
Через час перед ней был набросок – женщина, сидящая у окна. Спина согнута, голова опущена. Лица не было видно. Нина посмотрела и вдруг поняла, что это она. Не то чтобы портрет, а чувство – именно так она себя ощущает: сгорбленно, безлико.
Она хотела вырвать лист, но не решилась. Закрыла альбом и спрятала под кровать в спальне.
***
В пятницу вечером Артём зашёл к ней, когда она перебирала бельё в шкафу. Сын был выше её на голову, с отцовскими серыми глазами и её каштановыми волосами. Веснушки на носу – остались с детства.
– Мам, ты альбом видела? Тот, белый? – спросил он, заглядывая в ящик комода.
– Зачем тебе?
– Да так, порисовать хотел. У нас проектная работа.
Нина помедлила. Альбом лежал под кроватью, она забыла его перепрятать. Артём уже заметил – нагнулся и вытащил.
– О, – он открыл, увидел рисунок. – Это ты нарисовала?
– Да. Ерунда.
– Круто. – Он разглядывал набросок, потом поднял глаза. – А чего лица нет?
– Не получилось.
– А ты продолжай. – Артём положил альбом обратно. – Я в магазин схожу, себе куплю.
Он ушёл, и Нина долго сидела на корточках посреди спальни. Сын сказал «продолжай». Как будто это было просто.
***
На следующий день она вышла вынести мусор и в подъезде столкнулась с женщиной, которая переехала двумя этажами выше месяц назад. Та сама подошла первой.
– Вы из сорок пятой? – спросила женщина. – Я Тамара. Давайте знакомиться, а то в лифте встречаемся, а поздороваться некогда.
Нина назвала своё имя. Тамара оказалась выше её, с короткой стрижкой, крашеные волосы отливали медью. На щеке родинка, как у тех женщин с голландских портретов.
– А я вот развелась полгода назад, – сказала Тамара, словно они уже были знакомы. – Сейчас живу одна. Дети выросли, муж сказал, что я скучная. – Она усмехнулась. – Представляете? Двадцать лет вместе, и вдруг скучная.
Нина кивнула. Ей показалось, что она должна что-то сказать, но слова не приходили.
– Вы как? – спросила Тамара. – Семья, работа?
– Да, всё нормально.
– Это хорошо. А я вот в студию рисования записалась. Давно хотела, а всё некогда было. Теперь некого кормить, только себя. – Она посмотрела на Нину внимательно. – Если хотите, в следующую субботу мастер-класс. Бесплатный, в библиотеке на набережной. Я одна пойду, скучно. Составите компанию?
Нина хотела отказаться. У неё была работа, ужин, суббота – время для семьи. Но она вспомнила альбом под кроватью, первый рисунок, слова сына.
– Можно попробовать, – сказала она.
Тамара обрадовалась, как будто они договаривались о чём-то важном. Обменялись номерами, разошлись. Нина вернулась в квартиру и вдруг почувствовала, что внутри что-то ёкнуло. Не страх, не радость. Ожидание.
***
За неделю до субботы Нина нарисовала ещё два рисунка. Один – вид из окна: крыши соседних домов, мокрые от дождя. Второй – руки Бориса, когда он держал телефон. Крупные пальцы, обручальное кольцо, тень от ресниц на щеке. Она рисовала тайком, по часу в день, пока никого не было.
Борис ничего не замечал. Он приходил с работы уставший, ужинал под новости, спрашивал, как дела. Нина отвечала: «Нормально». Он кивал. Вечером смотрел телевизор или листал ленту. Иногда пытался завести разговор: «Слышала, что с работы говорят?», «Артём уроки сделал?». Нина отвечала коротко, и он не настаивал.
В пятницу вечером она сказала, что завтра пойдёт с Тамарой в библиотеку.
– На что? – Борис оторвался от телефона.
– Мастер-класс по рисованию.
– С какой Тамарой?
– Соседка сверху.
Он помолчал, потом сказал:
– Странно. Ты никогда не рисовала.
– Я в молодости рисовала.
– А, ну да. – Он снова уткнулся в экран. – Ладно, сходи. Только к ужину вернись.
Нина кивнула, хотя внутри что-то сжалось. Она ждала, что он спросит: зачем тебе это? Почему сейчас? Но он не спросил.
***
Мастер-класс проходил в библиотечном зале с высокими потолками и большими окнами. Пахло бумагой, краской и чем-то старым, библиотечным. Человек пятнадцать, в основном женщины. Тамара сидела рядом, поставила перед собой лист бумаги, акварель.
Преподаватель – мужчина лет пятидесяти, с бородой и в очках – говорил о композиции, о светотени. Нина слушала вполуха. Ей хотелось просто водить кистью по бумаге, смешивать краски. Она взяла синюю и жёлтую, получился зелёный – живой, травяной.
Рисовала она быстро, не думая. Получилось что-то вроде поля, дороги, уходящей вдаль. В конце она поставила точку – красную, как мак.
Тамара заглянула:
– Ой, как красиво! А у меня – пятно какое-то.
– Это поле, – сказала Нина.
– Я вижу. Ты же говорила, что не умеешь.
– Я и не умею.
Преподаватель подошёл, посмотрел на рисунок. Сказал:
– У вас хорошее чувство цвета. Приходите на курсы. По субботам, десять занятий. Можно записаться.
Нина взяла визитку. Дома она положила её в ящик стола, рядом с альбомом.
***
Через две недели Борис заметил, что Нина поздно ложится.
– Ты чего не спишь? – спросил он, когда она пришла в спальню в первом часу ночи.
– Не спится.
– Волнуешься из-за работы? Говорили же, что курсы повышения квалификации начнутся. Начальник звонил, напоминал.
– Я помню.
Он сел на кровати, включил ночник.
– Нина, ты какая-то… не знаю. Задумчивая.
– Всё нормально.
– Я переживаю. В последнее время ты будто не здесь. Сын говорит, ты рисуешь. Это хорошо. Но работа тоже важна. Тебе повышение дадут после курсов.
– Я знаю.
– Ты согласна?
Нина посмотрела на него. В тусклом свете лицо Бориса казалось чужим. Она вдруг подумала: он спрашивает «ты согласна», но ответ уже знает. Потому что она всегда соглашалась.
– Да, – сказала она. – Конечно.
Борис кивнул, успокоился. Погладил её по плечу. Рука у него была тёплая, но прикосновение не отозвалось ничем.
***
Курсы должны были начаться в середине апреля. Две недели до этого Нина ходила на мастер-классы, рисовала дома, почти закончила рисунок в белом альбоме – лицо женщины. Оно получалось грустным. Она никак не могла поймать выражение: то ли усталость, то ли смирение.
Артём иногда заходил, смотрел. Однажды сказал:
– Мам, а ты бы могла этим заниматься. Профессионально.
– Кем? Художником? – Нина усмехнулась. – Поздно.
– Почему поздно? Вон бабушка наша в шестьдесят на курсы английского пошла.
– Бабушка – другое.
– Ничего не другое. – Артём сел на край кровати. – Просто ты привыкла, что всё должно быть правильно. А что правильно?
Нина не ответила. Потому что сама не знала.
***
Пятнадцатого апреля Нина пришла на первое занятие курсов повышения квалификации. Конференц-зал в бизнес-центре, двадцать человек, раздаточный материал. Лектор говорил о маркетинговых стратегиях, о новых методах управления. Нина сидела в третьем ряду, смотрела на презентацию и чувствовала, как внутри всё замирает.
Она взяла ручку, чтобы записывать, но вместо этого начала рисовать на полях блокнота. Сначала линии, потом силуэт. Женщина, которая стоит у окна и смотрит на улицу. Спина прямая, голова поднята. Эта женщина была другой, не той, сгорбленной.
Лектор что-то спросил. Нина не расслышала. Он повторил, и она подняла голову.
– Вы слушаете? – спросил он, глядя на её блокнот.
– Да, извините.
Она закрыла блокнот и больше не рисовала. Но внутри было стыдно. Не перед лектором – перед собой. Она сидела здесь, делала вид, что ей это нужно, а на самом деле хотела быть в библиотеке, смешивать краски, чувствовать, как оживает бумага.
После занятия она вышла на улицу, вдохнула холодный апрельский воздух. Достала телефон, набрала Тамару.
– Тамара, привет. Ты на субботу записалась?
– Конечно. А ты?
– Я тоже хочу.
– Ну и отлично. Там как раз место освободилось. Я скажу.
Нина положила трубку и пошла к метро. Впервые за долгое время она чувствовала, что делает что-то правильно.
***
Вечером она сказала Борису, что не пойдёт на следующее занятие по маркетингу.
– То есть как не пойдёшь? – он отложил телефон. – Ты записалась, заплатили.
– Я передумала.
– Нина, это твоя карьера. Без этих курсов повышения тебе не дадут.
– Мне и так хорошо.
– Что значит хорошо? – Борис повысил голос. – Ты последние три года на одном месте. Я тебя подталкиваю, чтобы ты росла. А ты – в библиотеку, рисовать.
– А что плохого в рисовании?
– Ничего, но это хобби. А курсы – это работа. Мы планировали ремонт, Артёму в следующем году поступать.
– Я знаю.
– Тогда зачем ты…
– Я не хочу, – сказала Нина, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. – Я не хочу этим заниматься.
Борис замолчал. Смотрел на неё, как на чужую.
– Ты странная в последнее время, – сказал он. – Что с тобой?
– Ничего.
– Неправда. Ты перестала со мной разговаривать. Сын говорит, ты всё время рисуешь. Альбом этот… – Он встал, подошёл к шкафу, открыл его. – Где он?
– Боря, не надо.
Он уже нашёл. Альбом лежал на полке, под старой тетрадью. Борис вытащил его, открыл. Нина видела, как меняется его лицо. Сначала удивление, потом что-то другое.
– Это ты? – спросил он, показывая на рисунок женщины у окна.
– Да.
Он перелистнул. Руки. Крыши. Лицо, которое Нина так и не закончила.
– Ты всё это время рисовала?
– Да.
– И не говорила?
– Ты не спрашивал.
Он захлопнул альбом, положил на стол. Сел на стул, потер лицо руками.
– Нина, я не понимаю. У нас всё было хорошо. Ты работаешь, я работаю, сын учится. Мы строили планы. А ты… ты вдруг решила стать художницей? В сорок?
– Я не решила стать художницей. Я просто рисую.
– Но зачем бросать курсы? Это же важно.
– Для кого важно? – Нина почувствовала, как в груди нарастает ком. – Для тебя? Для работы? А для меня?
– А что для тебя? – Борис посмотрел на неё устало. – Ты счастлива? Я же сделал тебя счастливой?
Нина молчала. Ком подступил к горлу.
– Ну? – повторил он.
– Я делаю вид, – сказала она.
Слова вырвались сами. Борис замер. В комнате стало тихо, только часы на стене тикали.
– Что значит делаешь вид? – спросил он тихо.
– Ты меня слышал.
Он встал. Взял альбом, повертел в руках.
– То есть ты всё это время мне врала?
– Я себе врала, – сказала Нина. – Двадцать лет.
Борис швырнул альбом на диван. Тот упал, раскрылся на рисунке её рук – его рук.
– И что теперь? Ты хочешь уйти? Рисовать?
– Я не знаю, чего я хочу. Я только начала понимать.
– Понимать что?
– Что я не знаю, кто я без твоих планов.
Борис посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего Нина не видела раньше. Не злость. Боль.
– Значит, я виноват?
– Никто не виноват. Просто… я устала быть удобной.
Она вышла из спальни, надела куртку. В прихожей наткнулась на Артёма. Он стоял в наушниках, но, видимо, слышал всё.
– Мам, ты куда?
– К Тамаре.
– Надолго?
– Не знаю.
Он посмотрел на неё, потом на дверь спальни. Сказал:
– Возьми альбом.
Нина вернулась, взяла альбом с дивана, вышла.
***
Тамара открыла сразу, будто ждала. Нина вошла в квартиру, где пахло кофе и красками. На стене висели рисунки – яркие, неаккуратные, живые.
– Чай будешь? – спросила Тамара.
– Да.
Они сели на кухне. Нина рассказала всё. Про курсы, про альбом, про то, как сказала Борису правду. Тамара слушала, не перебивая.
– Ты молодец, – сказала она, когда Нина замолчала.
– Я сломала всё.
– Ты перестала ломать себя. Это разные вещи.
Нина посмотрела в окно. Внизу, во дворе, горели фонари, и мокрый асфальт блестел.
– Я боюсь, – сказала она.
– Чего?
– Что у меня ничего не получится. Что я останусь одна. Что я не художница, а просто женщина, которая сбежала от нормальной жизни.
Тамара усмехнулась.
– А нормальная жизнь – это когда ты каждый день делаешь вид? Я тоже так думала, пока муж не сказал, что я скучная. Знаешь, что я поняла? Я скучная стала потому, что перестала быть собой. А когда он ушёл, я впервые за двадцать лет нарисовала что-то. И знаешь, что? Это было ужасно. Но мне было хорошо.
Нина сжала кружку.
– А если я не справлюсь?
– Справишься. Ты уже справилась. Ты сказала правду. Это самое трудное.
***
Нина осталась у Тамары на ночь. Спала на раскладном диване, под старым пледом. Утром проснулась от того, что солнце било в окно. Встала, прошла в кухню. Тамара уже ушла на работу, оставила записку: «Чай в заварнике, печенье в шкафу. Не торопись».
Нина села за стол, открыла альбом. Посмотрела на рисунки. На последней странице – незаконченное лицо. Женщина смотрела на неё, и в её глазах Нина увидела то, чего не могла передать раньше. Не грусть. Вопрос.
Она взяла карандаш, который оставила Тамара, и начала рисовать. Медленно, стараясь не дышать. Глаза стали чуть шире, губы – мягче. Она добавила светлых штрихов на волосы, сделала фон не серым, а золотистым.
Через час рисунок был готов. Женщина на нём улыбалась. Не широко, а так, будто знала что-то важное. Нина смотрела и вдруг поняла, что это она. Не та, которая сгорбленная, безликая. А та, которая может выбирать.
Она написала на полях: «Я есть».
***
Домой Нина вернулась днём. Квартира была тихой. Борис, наверное, ушёл на работу. Артём сидел на кухне, пил чай.
– Мам, ты как? – спросил он.
– Нормально.
– Папа ушёл рано. Сказал, что переспит в гостинице.
Нина кивнула.
– Он злится?
– Не знаю. Он странный был. Спросил меня, знаю ли я, что ты счастлива. Я сказал: не знаю, а ты?
– И что он?
– Ничего. Ушёл.
Нина села напротив сына. Он смотрел на неё серьёзно, как взрослый.
– Ты не бойся, – сказал он. – Всё будет нормально.
– Откуда ты знаешь?
– Ну, если ты решила, значит, так надо.
Он допил чай, встал. Посмотрел на альбом, который Нина положила на стол.
– Дай посмотрю.
Она открыла. Артём долго разглядывал последний рисунок.
– Это ты? – спросил он.
– Да.
– Красиво.
Он помолчал, потом сказал:
– Можно я тоже попробую? У нас в школе конкурс рисунков. Я никогда не рисовал, но после того, как ты начала…
– Конечно. – Нина улыбнулась. – Возьми мой альбом.
– Нет, я себе куплю. Белый. Как у тебя.
Он ушёл, а Нина осталась на кухне. В окно светило солнце, и на подоконнике просыхала лужица от растаявшего снега. Она смотрела на рисунок, и внутри было спокойно. Не пусто, как раньше, а тихо. Как перед началом.
***
Через неделю Борис вернулся. Они не говорили о том, что случилось. Просто он пришёл, поставил сумку в прихожей, прошёл на кухню. Нина варила суп.
– Мир? – спросил он.
– Мир.
Он сел за стол, посмотрел на альбом, который лежал на тумбочке.
– Ты рисуешь?
– Да.
– Покажешь?
Нина открыла альбом. Борис рассматривал рисунки долго, молча. Потом сказал:
– Я не понимаю в этом. Но вижу, что тебе нравится.
– Да.
– И что теперь?
– Ничего. Я пойду на курсы рисования. По субботам. Работу не бросаю. Но если предложат повышение, а я не захочу, я откажусь.
Борис помолчал.
– Это твой выбор.
– Да.
Он кивнул, встал, подошёл к плите. Помешал суп.
– Артём сказал, что хочет участвовать в конкурсе.
– Да, рисунок.
– Хорошо. – Борис обернулся. – Нина, я не знаю, как… я просто хотел, чтобы у нас всё было.
– Я знаю.
– А чего ты хочешь?
Она посмотрела на него, и впервые за долгое время увидела не мужа, который требует, а человека, который спрашивает.
– Я хочу рисовать. И чтобы ты не боялся, что я стану другой. Я та же. Просто я теперь знаю, что могу быть разной.
Борис ничего не ответил. Снял суп с плиты, налил две тарелки. Сел напротив. Они ели молча, но это молчание было другим. Не пустым, а спокойным.
***
В субботу Нина пришла в студию. Тамара уже сидела за мольбертом, махала ей.
– Ну как? – спросила она.
– Хорошо.
– Дома?
– Мир.
Тамара усмехнулась.
– Это только начало.
– Знаю.
Нина села, взяла кисть. Перед ней был чистый лист. Она подумала о белом альбоме, который остался дома. В нём она нарисовала себя. Теперь можно рисовать что угодно.
Она обмакнула кисть в синюю краску. Небо. Потом добавила жёлтую – солнце. Потом зелёную – траву. Лист оживал, и в этом не было ничего страшного. Только радость.
***
Через месяц Артём принёс из школы грамоту. Третье место в конкурсе рисунков. Нина повесила её на стену, рядом с его детскими фотографиями.
– Я же говорил, – сказал он. – Это у нас семейное.
– Какое семейное? Папа не рисует.
– А ты рисуешь. Значит, моя очередь.
Он улыбнулся, и Нина увидела в его улыбке что-то знакомое. Своё.
Вечером она достала белый альбом. Он был почти полным. Оставалось два чистых листа. Нина взяла карандаш и написала на первом: «Нарисуй себя настоящего». Потом положила альбом на стол Артёма.
Утром он нашёл его. Вышел на кухню с альбомом в руках.
– Мам, это мне?
– Да. Нарисуй того, кем хочешь стать.
Он открыл альбом, посмотрел на её рисунки. Потом на неё.
– А ты стала? Тем, кем хотела?
Нина заваривала чай. Обернулась, улыбнулась.
– Я стала собой. Это важнее.
Артём кивнул, ушёл к себе. Нина слышала, как он открыл окно, как зашуршала бумага. Она поставила чайник на стол, выглянула в окно. Во дворе цвели яблони, и пахло весной.
Белый альбом остался на столе, открытый на последнем рисунке. Женщина на нём улыбалась. И в этой улыбке не было ни сожаления, ни страха. Только спокойное, тихое счастье.
Вот так иногда бывает: получаешь подарок, который сначала кажется ненужным, а потом оказывается, что это был вопрос. И ты на него отвечаешь не словами, а всей жизнью. Я знаю, вы тоже это чувствовали. Когда вроде всё налажено, а внутри пусто. И однажды вы решаетесь нарисовать себя настоящую. Не важно, умеете ли вы рисовать. Важно – начать.
Вот так было и у меня. Только я до конца не уверена, но все же. Я хотела поступать в музучилище после музыкальной школы. Но меня убедили, что там не заработаешь и будешь жить без денег. Я повелась, и до сих пор не знаю, правильно или нет. То, что потеряла себя тогда - это точно. Обрела ли? Думаю я в пути еще. Вот своих детей стараюсь поддерживать в начинаниях, даже если это мне кажется не то, что надо. Но ведь надо кому, мне? А мне хочется, чтобы они пробовали то, что нужно им. Дома стоит пианино, я играю редко, навык не много подзабыт. Но когда играю, кайфую. Музыкантом не стану, но урок усвоен. После 40 я начала изучать себя настоящую и это самое волшебное время. А как у вас с увлечением, с пониманием себя? Делитесь в комментариях, буду рада реакциям💖