***
Петр откинулся на спинку жесткого деревяного стула, медленно перебирая звенья тонкой золотой цепочки, поблескивающей на его шее. Документальных свидетельств жизнедеятельности семейства Муромских имелось в изобилии. Однако же истинную ценность для Петра нес в себе дневник последнего Муромского, того самого, расстрелянного в двадцать пятом году. Хранился он в кабинете бывшего заведующего музеем ― Карла Илларионовича, хоть и покинувшего свой пост семью годами ранее, однако же все еще наведывавшегося по старой памяти на прежнее место службы.
Рабочее логово вездесущего заведующего, оставленное в первозданном его состоянии, выглядело немногим лучше, чем его пенаты. Точь-в-точь такие же иссохшие, осыпавшиеся венки и окоченевшие от старости еловые ветви, плешивые и потрепанные чучела лесных зверушек, несколько старых покосившихся шкафов, битком забитых пыльными книгами с выцветшими и ободранными корешками. Меж тем совершенно неожиданно в этом замшелом углу отыскалось и кое-что очень симпатичное. В самом центе маленького кабинета расположилась массивная стеклянная витрина на металлических подпорах, в которой находился, аккуратно устроенный на бархатной подушечке, так необходимый Петру предмет. Обойдя витрину кругом и остановившись возле небольшой выемки с замочком, Петр вопросительно взглянул на Аглаю Феликсовну.
― У меня нет ключа, ― почему-то шепотом отозвалась та, ― профессор трясется над этим дневником, как Турин над плащаницей Христа, никого к нему не подпускает, и доступ, включая ключ, имеется только у него, ― с досадой проговорила она. ― Можно, конечно, завтра с ним связаться и попробовать выпросить ключ, вот только… ― тут Аглая Феликсовна умолкла на полуслове, заметив, что Петр полез в карман кожаной дорожной сумки и извлек небольшой футляр, в котором стройным рядочком находились металлические крючки и заостренные палочки.
― Отмычки ― лучшие друзья любого исследователя! ― криво ухмыльнувшись, выдал Петр. ― Мы узнаем все твои тайны, детка, ― так работает контрразведка, ― замурлыкал он, копаясь в замке витрины. Минута, и замочек щелкнул, обнажая свое нутро. Аглая Феликсовна молчала, закусив губу. Однако по ее азартно блестевшим глазам было понятно, что она и сама давным-давно положила глаз на этот дневник и теперь разве что не приплясывает от нетерпения в него заглянуть.
Петр аккуратно извлек драгоценный дневник. Форзац и титульный лист дневника имел фамильный герб рода Муромских, точно такого же извивающегося змея о трех головах, как и на витраже входной двери музея, а размашистая, с кокетливыми завитушками надпись на первой странице сообщала: «Вещица сия есть благословенная собственность его сиятельства графа Сергея Феликсовича Муромского, представителя фамилии Муромских, Владимирской же губернии, Муромского уезда», и год ― тысяча восемьсот семьдесят восьмой.
Повествование в дневнике начиналось с наискучнейшего жизнеописания молодого человека двадцати лет от роду. «С величайшей печалью в сердце» рассуждал он о том, что был выслан из родового гнезда совсем еще младенцем и долгое время пребывал на содержании у многочисленных родственников, скитаясь по постылым углам, словно «сиротинушка неприкаянный». В возрасте же семи лет его определили в кадетский корпус, где Муромский всесторонне образовывался до момента достижения им совершеннолетия. По окончании обучения скромный герой повествования отбыл из обители наук на все четыре стороны. «Папенька же отчего-то не позволили мне после выпуску воротиться в родовое имение, а посему, обладая некоторыми средствами, скопившимися от выделяемого мне содержания, я предпочел странствовать по миру, нежели прозябать на службе, куда меня так любезно определил дядюшка по материнской линии». Далее шло описание злоключений Муромского в Венеции, Венесуэле и Греции. Пять страниц и вовсе посвящались романтическим стенаниям по молоденькой гречанке, помыслам о женитьбе и получении благословения «от сурового и чуждого страстной любви родителя». Однако «суровый родитель» внезапно изъявил острое желание лицезреть лично своего единственного наследника, и юный граф, напрочь позабыв о «бездонной нежности и вечной преданности» к своей гречанке, наконец отправился восвояси, на семейное воссоединение. По прибытии в родовое гнездо Сергей Феликсович застал небывалый упадок и разруху, а родителя своего ― при смерти. Однако же, несмотря на тяжелое собственное состояние, старый граф, будучи уже одной ногой в преисподней, приподнял перед отпрыском «завесу тайны» и поведал «гнусную правду» о благородном семействе Муромских. «Гнусная правда» на поверку оказалась, по мнению Петра, крайне прозаичной. Любая уважающая себя фамилия имела в загашниках пару десятков скелетов, а некоторые так и вовсе целые некрополи.
Многие столетия представители рода Муромских являлись хранителями Великого Змея, обитавшего в Пугай-Лесу. В их обязанности всего-то и входило, что своевременное его кормление. В день летнего солнцестояния, двадцать второго июля, аккурат в полночь проводили благодарственный обряд, завершавшийся ритуалом жертвоприношения. Обязательным условием ритуала было наличие кровного потомка женского пола от самих Муромских.
― И почему все думают, что потустороннюю тварь нужно потчевать обязательно девственными девами? Оно ведь в мужчине-то мясца побольше, а значит, и зверек подольше сыт будет, ― не удержавшись от замечания, проворчал недовольно Петр.
― Возможно, потому что с женщиной проще справиться, чем со взрослым мужчиной? ― высказала предположение Аглая Феликсовна. Петр согласно кивнул: других более или менее рациональных версий все равно не имелось.
Однако старый граф, женившийся по большой и светлой любви, не сумел обеспечить род достаточным количеством девочек. Супруга его, матушка Сергея Феликсовича, преставилась родами, а новоявленный вдовец мало того, что в знак траура отказался снова идти под венец, так и вовсе дал обет безбрачия и даже на дворовых крестьянок не смотрел. Своевольство старому графу вышло боком ― на его хозяйство обрушились все казни египетские: голод, мор и смерть. Нынче же умирающий Феликс Георгиевич, раскаявшийся и прозревший, возлагает великие надежды на сына. Дескать, он-то и возобновит древнюю традицию предков и не позволит сгинуть славному семейству Муромских, а обеспечит его процветание и благоденствие, как это до него делали пращуры. Строжайше наказав отпрыску как можно скорее обзавестись супругой и потомством, старик испустил последний дух. Несчастный же молодой человек, убитый горем и растерянный, сначала даже не воспринял сказанное почившим батюшкой за истину. Меж тем внезапно начавшийся новый беспричинный мор и озверевший от невзгод взбунтовавшийся люд весьма доходчиво донесли до молодого хозяина, что негоже по примеру своего родителя нарушать старые обычаи, обрекая тем самым край и его несчастных жителей на верную погибель. Посему Сергей Феликсович немедля предпринял шаги для исправления ситуации. Сперва была выписана невеста ― дальняя, но все же родная кровь, а вместе с нею и ее горничная, незаконнорожденная сводная сестрица будущей хозяйки поместья Муромских. Несчастная девица, бывшая в родстве с Муромскими, отправилась на фуршет к чудовищу первой. «Когда впервые я увидел место силы и этот гигантский обсидианово-черный крест, я испытал такой трепет и такое предвкушение, бывшее сродни разве что удовольствию от соития с женщиной. Нет, не с моей женой, ледяной и бесчувственной, словно кусок камня, особой, а с моей первой и единственной любовью, моей Афиной, жаркой, жгучей и трепещущей. Находясь тут, я словно бы заново рождался, я жил, я чувствовал, я мыслил. Девица визжала, словно поросенок, и я приказал завязать ей рот шелковой лентой. Все должно было быть безупречно, первое подношение, первая кровь, первая душа спустя столько лет забвения. О, как я был счастлив! И пусть по преданию жертва должна быть добровольной, это ведь уже совсем неважно, ведь я добровольно отдаю ее Змию и Лесу, я принес ее сюда сам, я готов уплатить долг. Когда же я ударил ее по горлу кинжалом и из раны полилась теплая, словно парное молоко, кровь, мое ликование и радость достигли невиданной высоты. Это даже лучше, чем все удовольствия мира, гораздо, гораздо лучше, эта власть, эта сила, это могущество… Распорядиться чьей-то жизнью вот так запросто и незатейливо. Ах, знал бы мой дорогой батюшка, чего он лишал себя все эти годы. Каков же он был глупец! Кровь течет по еще трепещущему в агонии телу, к ее босым ногам… Я ударил ей в сердце, останавливая навеки его стук. Как же хорошо! Остальные две девушки из дворовых, напротив, не сопротивлялись, смиренно припав на колени и безропотно подставив свои шеи. Удар раз, удар два, и вот они уже бездыханны и неподвижны. Дело сделано. Лес принял мою жертву. Я ощутил такой прилив сил, что, казалось, мог бы сейчас же свернуть горы, повернуть вспять реки, опрокинуть целый Мир. Я ощущал себя богом, всемогущим и вседарующим. Душа моя летела ввысь, к облакам, в вечность и пела, и пела, и пела…» Красноречивое повествование о проведенном ритуале оканчивалось весьма подробным описанием инфернальной твари явившейся и употребившей вместе с потрохами и калошами несчастных убиенных: «И он пришел…как же он был великолепен… величественен и грациозен в своем могуществе. Огромный прекрасный Змей, с огромными прекрасными крыльями. Создание дивной красоты и изящества. Сияющее туловище венчали сразу три восхитительно смертоносные головы, золотая чешуя отливала алмазным сиянием, с изумительно острых клыков капала ядовитая слюна, а глаза, все три пары пылающих огнем змеиных глаз, были устремлены на меня и источали неисчерпаемую преданность… Под его поступью дрожала земля, от его дыхания гибло все живое, его сияние затмевало солнце… Неспешно он принял мою жертву, а с жертвой он принял и меня… и он был моим, он подчинялся мне… это волшебное, сказочное создание принадлежало мне всецело… теперь же, когда ему будут приноситься жертвы ежегодно, он возблагодарит меня, за мою щедрость, он воздаст мне щедростью своею…». Даже иллюстрация зверушки прилагалась.
― Ты глянь, ― присвистнул Петр, ― знакомые все морды. Ну и чудненько, ― довольно улыбнулся он. А ларчик-то ведь просто открывался.
— Вот это да, ― хмуро заметила Аглая Феликсовна, ― я, конечно, предполагала нечто подобное, но одно дело предполагать, и совсем другое ― иметь этому доподлинное подтверждение. А еще говорят, что наше поколение жестокое, ― она вздохнула, ― как вы считаете, Петр Алексеевич, моя мать, она тоже стала жертвой этого существа… ― Аглая Феликсовна наклонилась над раскрытой страницей дневника, внимательно изучая рисунок. ― Лесного Змея?
― Увы, ― с сожалением отозвался Петр. Однако сожаление его было притворным. Петр не испытывал, да по своей сути и не мог, испытывать жалость к почившим от клыков Змея. Для Петра это дело было одним из череды подобных. У него имелась определенная задача и конечная цель и пустым сантиментам места не было. Первое ― безусловно, требовалось отыскать логово Змея и обезвредить его до состояния «не вредительства». Пока Змей питался тремя в год, это не сильно-таки и бросалось в глаза, вон, пожалуй, только младший научный сотрудник, Аглая Феликсовна и заметила, да и то лишь потому, что ее это лично коснулось. По большей части люди слепы и недальновидны, век их короток, и потому заметить нечто подобное им сложно. Однако же сейчас некое обстоятельство сподвигло Змея на массовое убийство, и это становилось серьезной проблемой, а не рядовой неприятностью.
Согласно все тому же злосчастному дневнику, через год у графа и его молодой супруги пошли детишки. Но увы, новоиспеченная графиня разродилась близнецами, крепкими, розовощекими мальчуганами. И Сергею Феликсовичу ничего иного не оставалось, как пустить в расход супругу. Петр брезгливо пропустил страницы с описание смерти графини Муромской. Родне было объявлено, что бедолага скоропостижно почила, преждевременно разрешившись от бремени. Сам же Сергей Феликсович скорбел о супруге не долго. Обязательства требовали от него дальнейшего соблюдения обычая, а так как новые потомки требовались в срочном порядке, то он, не мудрствуя, резво переключился на крестьянок, благо, имевшихся в изобилии и готовых служить своему хозяину верой и правдой и без излишней сентиментальности.
К одна тысяча девятьсот семнадцатому году граф Муромский, очевидно окончательно впал в помешательство и напрочь лишился рассудка. Он принуждал собственных незаконнорожденных детей плодиться меж собою, строго отслеживая процесс инцеста, в буквальном понимании этого слова. В своем поместье граф устраивал многочисленные оргии, а родившихся после этого детей скармливал Змею, не сильно соблюдая количественный баланс жертв, руководствуясь древней народной мудростью, что кашу маслом не испортишь. Записи обрывались на моменте ареста Сергея Феликсовича, ну а что было дальше с ним, поведала уже Аглая Феликсовна, живо интересовавшаяся историей родного края.
― Конец всей этой вакханалии настал в тысяча девятьсот двадцать пятом году, ― проговорила девушка, ― сюда из Москвы направили партийных товарищей для инвентаризации и конфискации имеющихся в районе богатств на благо Родины и коммунизма, ― Аглая Феликсовна брезгливо поморщилась, ― а потом что тут было, ― покачала она головой, ― поистине шекспировская драма. Дочь одной партийной шишки, присланной в край, снюхалась с сыном Сергея Феликсовича. Любовь развивалась стремительно и уже вскоре дала вполне ожидаемые плоды. Граф Муромский был в ярости, ведь его потомкам иметь детей от чужаков было строжайше запрещено. Поразмыслив, старый гад рассудил очень просто ― кровь есть кровь, и ребенка вместе с матерью оправили на жертвенный камень. Смерть дочери и внука чинушник не стерпел и выписал из столицы комиссаров для помощи в уничтожении крамольных традиций и распутного поведения. Старого графа и всех его наследников, от мала до велика, без суда и следствия расстреляли, наглядно продемонстрировав оставшимся энтузиастам, что с ними будет, если поклонение мракобесию и ведовству не прекратится. Тут история рода Муромских прекращает свое существование. Никого из детей и внуков старого графа не осталось в живых, все сгинули в горниле мясорубки двадцать пятого года, ― закончила Аглая.
― Все, да выходит, что не все, ― задумчиво теребя цепь, пробормотал Петр.
― Вы как-то уж слишком беспристрастны для рядового журналиста, ― заметила Аглая. ― Такие скелеты откапали, тут вам и чудовище в лесах, и ритуал кровавый, и гадкая тайна старой семьи, а вам хоть бы что, другой бы уже скакал от счастья – такой материал намечается! А вы? – Аглая Феликсовна глянула на Петра с подозрительным прищуром.
― Раскусили, ― хмыкнул Петр. Скрываться и дальше он смысла не видел. Младший научный сотрудник и так погрязла в этом мистическом вареве по самую маковку, да и оказанная ею помощь в расследовании стоила хотя бы частичной правды. ― Супостат, облюбовавший здешние леса в качестве ареала обитания, не иначе как Змей Берегун, относящийся к семейству химеровые, отряд ― крылатые, тип ― огнедышащие, он же Гад Ползучий, он же Змеюка Окаянная, ― спокойно пояснил Петр.
― Змей Берегун, ― медленно повторила Аглая Феликсовна. ― Вы думаете, что в Пугай-Лесу водится нечто, похожее на сказочное существо? Я читала исследования о происхождении персонажей русских сказок и…
― Аглая Феликсовна, ― мягко прервал Петр девушку, ― я не думаю, что там что-то похожее, я знаю точно, что это и есть Змей Берегун собственной персоной: длинное змеевидное тело с исполинскими, иссиня-черными, кожистыми крылами. Весь, от пышущих серой плоских ноздрей до массивных когтистых лап, покрыт золотой чешуей с дополнительным, для пущей сохранности организма, алмазным напылением. Три головы его с острейшими, словно меч самурая, тремя рядами зубов беспрестанно изрыгают адски жаркое пламя и удушающе едкий пар, а шипованный, остроконечный массивный хвост его оканчивается тонюсеньким ядовитым жалком, разящим молниеносно и довольно-таки смертоносно. Такая вот плюшка-зверушка живет у вас по соседству, ― пожал плечами Петр.
― Огромный Змей, ― воскликнула Аглая Феликсовна, ― шастает по лесу и никем не замечен до сих пор! Звучит как, я прошу прощения, бред! ― с сомнением возразила девушка.
― Почему же не замечен. Его заметили, и очень даже, вот только рассказать никому не смогли, по причине скоропостижной кончины через попадание в пищеварительные пути зверька, ― хмыкнул Петр.
— Значит, чтобы люди перестали пропадать, нужно найти это существо и упокоить? ― спросила Аглая Феликсовна. ― Не уверена, что капитан Ивасюк, услышав вышеобозначенные факты, снарядит для укрощения сказочного Змея бравый отряд, а не вызовет нам специальную бригаду врачей!
Петр пристально посмотрел на девушку.
― Вы совершенно правы, моя милая Аглая Феликсовна, ― криво улыбнулся он, ― во избежание недопонимания со стороны впечатлительных граждан мне предстоит обойтись собственными силами.
Аглая Феликсовна уставилась на Петра в полном недоумении, так если бы у самого Петра внезапно выросли дополнительно две головы.
— Вы опять слишком спокойно рассуждаете, Петр Алексеевич… ― задумчиво проговорила она, ― будто для вас охота на мифическое существо совершеннейшая обыденность, пустяк пустяшный… и известно вам об этом существе немало. Поразительная осведомленность в вопросах потустороннего характера…Вы определённо не так просты, как хотите казаться…что же вы еще скрываете Петр Алексеевич? – тихо спросила Аглая Феликсовна, сверля Петра взглядом.
― Завидую я вашей проницательности, дорогая Аглая Феликсовна… ― протянул Петр. ― Но, не думаю, что вам понравиться более близкое знакомство с моей темной личностью. А вот получить кое-какие сведенье о нашем чешуйчатом дружке, однозначно будет полезнее, - Петр пристально посмотрел на Аглаю Феликсовну и та нехотя кивнула, - значит так, из персональных характеристик: Берегун отличается пониженной прожорливостью и непрошибаемой тупостью, при этом исполнителен и податлив дрессировке. Прием пищи в годовом цикле однократный, после него впадает в спячку не менее чем на 187 дней. Однако на голодный желудок склонен к меланхолии и может учинять массовые бедствия, в связи с чем в качестве особых рекомендаций ― регулярное и своевременное кормление. Помимо всего прочего Берегун обладает целым набором полезных свойств: например, яд из его жала используется в качестве ингредиента стандартной настойки вечной жизни, но, увы, не молодости. Из чешуи выходят первоклассные бронебойные доспехи, даже клыки и когти активно используются в микстурах для поднятия мужской силы. Пребывая в благодушном настроении вследствие отлаженного пищеварения, зверь приносит небывалое благополучие и фантастическое благосостояние. Однако стоит помнить, что Берегун существо пограничное. Он как смычка, между миром живых и миром духов. Уничтожение Змея ведет к нарушению границ и прорыву в мир живых не самых дружелюбных по отношению к человеку гадов. Наряду с этим Берегун существо нежное, весьма несамостоятельное и без хозяйского догляду может ненароком и зачахнуть, ― словно статью из справочника зачитал Петр.
― Однако, ― с уважением протянула Аглая, ― да вы, батенька, прям эксперт! Целая лекция по Змееведенью получилась. Вы только совсем забыли упомянуть, как обезвредить этого Змея, чтоб он перестал всех подряд жрать, ― напомнила она Петру.
― Видите ли, ― снова заговорил Петр, ― Берегун существо несамостоятельное и ему в обязательном порядке, жизненно необходим хозяин, человек-оберег, если будет угодно. И я готов побиться об заклад, что и эта конкретно взятая животинка не своя собственная, а чья-то. Иными словами, туристы сожраны не случайно, а по чьему-то велению и чьему-то хотению. А значит нам нужно разобраться с его нерадивым хозяином, который и обеспечивает Змея пропитанием и назначит нового соглядатая, более совестливого и отзывчивого человека.
***
Сочные звезды неспешно затухали на лилово-сизом небосводе, точно кто-то гасил их одну за другой невидимой, но твердой рукой. У самой кромки горизонта показалась нежно-розовая новорожденная полоска рассвета как знамение нового дня, несмело и робко готовившегося вступить в свои законные права. Тихая, безлунная ночь, благоухающая свежестью мрака, сворачивалась и меркла, неохотно отступая. Первые трепетные лучи восходящего летнего солнца, едва касаясь сонной земли, беспорядочно порхали по деревьям. Проворно скача наперегонки, они, словно липучую паутину, исправно смахивали прочь сладкую ночную дрему. Лес медленно просыпался, будто старый пес, неспешно отряхиваясь ото сна.
Древние, покривленные временем и лютыми стихиями, но все еще крепкие и сильные сосны, неспешно потягиваясь, устремляли ввысь, навстречу свету и теплу, свои могучие, корявые ветви. Бархатистый полумрак, царивший в чаще, от разросшихся и переплетенных меж собою в живой свод ветвей, едва ли пропускавших крохи света, лениво рассеивался, отступая под дерзкими набегами неугомонных солнечных лучей. У подножия сосен, устланных мягким, мшистым ковром, клубилась белая утренняя дымка. Трепетно струясь по земле, она оставляла за собой драгоценную россыпь алмазного бисера из росинок на бутонах цветов, стеблях трав и шершавых стволах.
Посреди этой утренней гармонии замерла в ожидании высокая темная фигура. Петр, слегка щурясь и методично покачиваясь с носка на пятку, спокойно вглядывался в стройные ряды деревьев, внимательно прислушиваясь. Пришло время личного знакомства с местной знаменитостью и его бессовестным хозяином.
― Приветствую тебя, Пугай-Лес, ― зычно крикнул Петр в чащу и, отвесив Лесу низкий поклон, решительно шагнул в тень хмурых сосен.
В мгновение ока кругом Петра все немыслимым образом переменилось. Ясный погожий день вдруг сделался серым, будто внезапно укрылся шалью из опустившихся угрюмых туч. Чертовски сильно похолодало, а округу заволокло могильной тишиной. Петр застыл, не смея двигаться дальше, и уже совсем тихо прошептал:
― Ну же, пропусти меня!
Внезапно колени Петра подогнулись, и он рухнул, ладони утопли во влажном мхе, ― ты же знаешь… зачем! Я! Тут! ― хрипя и тяжело дыша, с силой выдавил из себя Петр, облизывая мгновенно пересохшие губы.
В ответ на Петра навалилось отчаянье, глухое и беспросветное, а на глазах проступили слезы, стремительно синели губы. Лес прощупывал и изучал, заглядывая в разум и сердце. Минута… другая… третья, и Лес отступил. Сперва чуть слышно зашелестела трава, заскрипели старые ветви, завздыхал ветер, гуляющий среди сучьев и молоденьких шишек, косыми полосками забрезжил солнечный свет. Петр, едва переводя дух и покачиваясь, поднялся на ноги и тут же повстречался взглядом с парой гранатово-черных маленьких глазок, глядящих на него серьезно и надменно. Огромный серпоклювый ворон, крепко ухватившись за толстый кривой ствол ближайшей сосны, вперился в Петра немигающим тяжелым взглядом. Птичка расправила свои исполинские крылья, и его чернильное оперение, переливаясь, заблестело в редких солнечных дорожках. Оглушительно каркнув, ворон чинно взлетел, кивком головы приглашая Петра следовать за ним.
― Спасибо, ― сдавленно бросил Петр в пространство, - но можно быть и погостеприимней, - буркнул он и зашагал за птицей.
Долго ли коротко ли шел Петр за птицей, а Лес вокруг понемногу начал меняться. Воздух стал влажным и тяжелым, а деревья редели. Появился отчетливый запах прелой травы и стоялой воды. Земля под ногами Петра сделалась мягкой и податливой, каждый шаг теперь сопровождался хлюпаньем и чавканьем, ноги то и дело увязали в размокшей почве. Вскоре деревья и вовсе исчезли, явственно потянуло серой и гниющей тиной. Когда последнее чахлое деревце осталось позади, перед Петром открылась впечатляющая панорама Черного болота, тянувшегося далеко за горизонт, и, кажется, не имевшего ни конца, ни края.
Осторожно, без суеты и спешки Петр двинулся по зыбкому, мшистому торфянику, вдоль мутно-коричневой, затянутой рогозом зыбени, сплошь поросшей осотом и яром. Он напряженно вглядывался в сизо-серый густой туман, стелющийся над вязкой трясиной, стараясь не упускать из виду плавно скользящую впереди черную птицу. Ворон же, обернувшись к Петру и пронзительно каркнув, скрылся в густом мареве туманной дымки. Петр, следуя призыву, продвинулся вперед. Ворон вальяжно расселся на высоком чернильно-черном кресте, грубо вытесанном прямо в камне. Внимательно посмотрев на Петра, ворон склонил голову набок, а потом, расправив крылья, степенно удалился, мгновенно скрывшись с глаз.
Крест, слегка покачиваясь над болотом, переливался и сиял своими глянцевыми гранями, словно озаренный тысячью ламп. Петр шагнул к изваянию, и тут болото встрепенулось и ожило. Оно забулькало, заскрипело, зажурчало. Тонкий слой торфа под ногами Петра заходил ходуном, а потом и вовсе с легким хрустом сломался, обнажая замшелое, тухлое нутро с ржаво-зеленой мутной водой. Петр мгновенно оказался по пояс в этой жиже, которая продолжала стремительно подниматься, доходя уже до груди. Петр замер, застыв словно вкопанный. На его висках от напряженного ожидания проступили крохотные, словно бусинки, капельки пота. Медленно скатываясь за ворот шелковой рубашки, они смешивались с водой, образуя светлые лужицы. Болотная же вода все прибывала и прибывала, обволакивая и затягивая Петра на самое дно. Он медленно прикрыл глаза, стараясь дышать спокойно и уверенно. Вдох-выдох, выдох-вдох…
― Чертова ты жижа… ― глотая вонючую воду, прохрипел Петр, ― будет тебе подношение, ― зло отплевываясь, пробормотал он и, поднеся ко рту руку, прокусил себе палец. Стоило лишь паре капель крови коснуться болотного нутра, как он ощутил легкость. Вода отступила. Петр забил руками по болотной глади, пытаясь выбраться на поверхность, и его будто вытолкнули наружу. Петр вылез мокрый как мышь и злющий как тысяча чертей.
― Какое чудненькое приветствие, ― рявкнул он трясине, выливая воду из сапог. ― И тебе здравствуй, ― раздраженно заявил он болоту.
Устало вздохнув, Петр присел на ближайшую кочку, выглядевшую наиболее благопристойно, и обернулся. За спиною Петра возвышался гигантский крест ― чистый и блестящий, словно насмешка над грязным и мокрым пришельцем. Первое, что бросилось в глаза, так это тринадцать обнаженных тел, расположившихся аккуратным кружком вокруг креста без каких-либо признаков жизни.
― Уж сколько раз твердили миру…― вздохнув, досадливо поморщился Петр, ― нашлись-таки граждане туристы, ― заметил он, на всякий случай проверяя у несчастных наличие пульса, совершенно очевидно отсутствовавшего. ― Интересно, милашка Ивасюк больше обрадуется или скорее огорчится этой находке? ― невесело хмыкнул Петр. Тела выглядели чистыми и имели очень опрятный вид. На удивление, они сохранили и подвижность в членах, и здоровье цветущих лиц ― ни синюшности, ни трупных пятен, ни следов начинающегося разложения. Опять же, на покойных не удалось обнаружить ни рваных ран, ни тяжелых травм, ни укусов, ни порезов, в общем, ничего эдакого, что могло бы сойти за порядочную причину смерти этих бедолаг. Более того, волосы на головах женщин, бережно сплетенные в косы, были украшены определенно свежими цветами. Трупы словно водили хоровод и одновременно, все разом, упали замертво, при этом продолжая крепко держаться за руки.
Петр выпрямился и прислушался.
Поблизости раздавались чьи-то шаги - осторожные и неторопливые. Там, в глубине тумана, мягко ступая по бескрайней топи в направлении креста, кто-то осторожно крался. Это был определенно живой, с бьющимся сердцем и теплым дыханием. Он двигался уверенно и быстро, прекрасно ориентируясь на местности и точно зная, куда следует держать путь. А самое занятное ― болото безропотно и почти дружелюбно пропускало его, будто закадычного своего приятеля. Петр обернулся, и брови его немедленно поползли вверх, к светлым волосам. Уж кого-кого, а стоявшего перед ним индивида он никак не ожидал повстречать здесь.
Для вас мои, драгоценные редисочки, прикладываю ссылку на всю история Петра Ребнина