У двери стояла чёрная пакетная сумка из «Ленты». Утром её не было. Рядом — бумажка из блокнота, почерк Светланы, жены Игорева брата: «Там костюм Женькин к выпускному. Низ надо подшить, он длинный. И две рубашки — воротники перешить. К субботе надо, мы в воскресенье уже в Питер». Без вопросительных знаков. Без «можно?» и без «пожалуйста».
Люба стояла в прихожей, держала эту бумажку. Пальцы сжались сами. Потому что это было уже не первое и не десятое — она перестала считать, потому что считать значило признать, что это не мелочь, а система.
Люба работала бухгалтером в мебельном магазине. Десять часов за компьютером, клиенты, документы, накладные. В пятьдесят четыре начала носить очки — глаза уставали. Вечерами делала себе чай, садилась перед телевизором, иногда брала что-нибудь своё — подшить, подогнать, довести до ума. Спокойное занятие. Умение, которое нарабатывала всю жизнь: сначала на курсах, потом на маминой машинке, потом на своей. Хорошая «Бернина», подарок себе на сорокалетие. Двадцать тысяч тогда стоила, откладывала месяц.
И теперь эта машинка стояла в углу, и вокруг неё крутилась вся родня.
Первый раз — шесть лет назад. Игорь, муж, принёс брюки. «Там низ отошёл, у тебя же машинка есть». Подшила за двадцать минут. Он похвалил, обнял. Было приятно — почему бы нет?
Потом мама Игоря. «Люба, деточка, вот пальто, подклад порвался, в ателье дорого, а ты у меня золотые руки». Потом школьная форма племянницы. Потом шторы в дом Игорева брата — «там же только подшить, ты же быстро».
Разрослось по-настоящему, когда появилась Олеся. Племянница мужа, двадцать шесть лет, замужем год, работала в каком-то маркетинговом агентстве. Жила в том же районе. Пришла с пакетом в середине декабря, за неделю до Нового года. «Тётя Люба, привет! У меня тут три платья — мне, маме, свекрови. Надо подогнать, мы на корпоратив, а в ателье запись на двадцать пятое».
Люба открыла пакет. Два с подкладкой, сложная посадка. Третье — шёлк, бежевый, скользит под иглой. «Олеся, я в субботу работаю, в воскресенье мама придёт» — «Тётя, ну что там делать-то? За вечер справишься. Я тебе потом конфетку куплю». Смеялась, уверенная, что всё решается просто.
Люба сидела до часу ночи. Шёлковое пришлось распарывать — фабричная сборка кривая, если просто подшить, пойдёт складка на боку. Переделывала три раза. Глаза резало. Допила валерьянку и уснула в кресле.
Платья забрали. Олеся обняла: «Ты умничка! Я всем сказала, что у меня тётя-волшебница». Люба улыбнулась. Но что-то уже засело внутри — не обида даже, а ощущение, что её обменяли на коробку конфет, которую так и не принесли. Она молчала. Что скажешь? Я не спала до часу? Это прозвучит жалобой.
Теперь у двери стояла эта чёрная сумка. Костюм. Рубашки. К субботе.
Люба принесла пакет на кухню. Игорь пришёл в восемь, принёс хлеба, молока. «Что за пакет?» — «Светлана привезла. Женькин костюм к выпускному». — «А, ну да, у них в воскресенье поездка».
«Игорь, я в субботу работаю. Отчёт, не успею». Он повесил куртку, не оборачиваясь: «Ну чего там делать-то? За вечер управишься. Ты у нас умница».
Ты у нас умница. Как будто это комплимент, а не должностная инструкция.
«Это не один вечер. Это каждый раз. Я устаю. На работе засыпаю». Он повернулся, удивлённый: «Да чего ты сразу? Своим помочь — что, талант от семьи прятать будешь? Женьке десять лет, у него выпускной из началки, это важно. Ты серьёзно из-за каких-то брюк?»
Люба молчала. Если начнёт спорить — скандал. А она хотела, чтобы её услышали без крика. Только не умела этого добиться. Или не хватало сил. Или она ещё верила, что это последний раз.
Взяла пакет, разложила на столе. Костюм — тёмно-синий, школьный, размер не тот, надо перешивать брюки, подшивать пиджак. Рубашки — воротники съехали, перешивать полностью. Это весь вечер пятницы и полдня субботы. И нитки белые хорошие закончились.
В субботу встала в семь, съездила на трамвае в «Ткани», купила нитки и молнию про запас — фирменную, сто пятьдесят рублей. Мелочь, но из её кошелька, из её утра.
Работала с десяти до четырёх. Брюки оказались хуже, чем думала — мальчик рос неравномерно, посадка сбита, пришлось распарывать боковые швы. Рубашки — хлопок сел от стирки, пришлось подгонять плечи. Это было не «подшить низ». Это была полная переделка.
В четыре позвонила Светлана. «Люба, ты успела? Мы заедем в шесть, у нас ещё чемоданы». Костюм был готов. Люба сидела с головной болью, пальцы пахли машинным маслом, и выходной кончился, не начавшись.
«Успела. Заезжайте».
Приехали. Светлана — пятьдесят два, укладка из салона, маникюр. За ней Женька, десять лет, с телефоном. Игорь дома, смотрел футбол.
Светлана разложила костюм, примерила на Женьку. «Ой, как хорошо! Люба, ты золото! Смотри, Игорь, как сидит». Игорь кивнул, не отрываясь от экрана. Женька дёрнулся с дивана: «Тётя Люба, у меня ещё рубашка, я рукав порвал, когда на дерево лез». Вытащил из пакета белую рубашку с рваным рукавом у самого плеча.
«Женька, — сказала Светлана, — не стыдно тётю беспокоить?» — «Да ладно, — бросил Игорь с дивана, — она всё равно вечером сидит. Чего там, полчаса делов».
Она всё равно вечером сидит. При Светлане, при ребёнке, при муже — вслух. Не человек, который устал и хочет отдохнуть. Функция, которая простаивает.
Люба взяла рубашку. «Сделаю завтра. Сейчас устала».
Светлана поморщилась: «Мы же завтра в Питер» — «Я сказала — завтра утром. Заберите в одиннадцать».
Тон был новый. Сухой. Игорь не заметил. Или сделал вид.
Январь, февраль — пакеты не прекращались. Олеся начала давать номер Любы подругам. «У меня есть тётя, она всё сделает» — и дальше подразумевалось, что бесплатно и срочно. Однажды в марте на пороге стояла незнакомая девушка: Олеся пообещала, что тётя подгонит платье, «у вас же машинка есть». Люба отправила её в ателье. Девушка обиделась прямо на пороге и ушла, бормоча, что Олеся говорила совсем другое.
В апреле — день рождения Тамары Петровны, Игоревой мамы. Собрались все: брат Игоря, Светлана, Олеся с мужем, Женька. Люба готовила, убирала, накрывала стол — это она не оспаривала. Но на работе шёл квартальный отчёт, она ночами сидела с документами, а в перерывах дошивала чужие вещи, которые накопились с февраля, и уже не понимала, где заканчивается рабочий день и начинается бесплатная смена.
За столом Тамара Петровна — семьдесят лет, тихая, болезненная — сказала: «Люба, деточка, у меня пальто в шкафу, подклад порвался. Ты бы мне» — «Мама, — перебил Игорь, — Люба сейчас занята, у неё работа». Люба подняла глаза. Он защитил? Но тут же: «В выходные сделает. Она всё равно дома, вещи разбирает».
Как будто не живёт, а ждёт очередного пакета.
Люба положила вилку. «Я не буду. В эти выходные уезжаю к подруге в Тулу. Билеты куплены». Все замолчали, повернулись к ней.
Светлана первая: «Ну мамочка, пальто — это час работы» — «Два часа, — сказала Люба. — Плюс дорога забрать и отвезти. Я не буду».
Тамара Петровна обиделась прямо за столом. «Ну ладно, ладно, не надо так. Пойду в ателье, хоть пенсия маленькая, но что поделаешь».
Люба не повысила голос. Сказала ровно. Но в этой семье ровный отказ считался за крик.
Игорь сжал челюсти: «Люба, не надо сейчас. Давай потом» — «Нет. Я уезжаю. Пальто делать не буду. Устала».
Олеся, не поднимая глаз от тарелки: «Тётя Люба, у вас что, нервный срыв? Может, вам к врачу?»
Люба встала из-за стола и начала убирать тарелки. Никто не помог.
В конце мая Игорь принёс домой большой пакет. «Это Олесино, заказала в интернете, а оно великое. Ты бы подогнала» — «Нет». — «Что значит нет?» — «У неё есть деньги. Пусть идёт в ателье».
Положил пакет на пол. «Не делай из этого проблему. Там просто подшить» — «Я не знаю, что там. Не смотрела и не буду».
Впервые повысил голос. «Ты совсем? Племяннице помочь — тоже труд? Она мне звонила, плакала, платье дорогое, а в ателье сроки» — «Пусть ждёт. Не моя проблема».
Смотрел на неё долго. «Ты изменилась. Стала злой. Мы же семья». — «Я не злая. Уставшая. И больше не сижу ночами за машинкой, пока вы спите».
Забрал пакет. «Ладно. Но ты испортила отношения с родными, знай это».
В июне жара стояла такая, что асфальт лип к подошвам. Люба пришла с работы, а у двери опять сумка — из «Пятёрочки» на этот раз. Бумажка, почерк Олеси: «Тётя, это Маше, моей подруге, там просто молнию вставить, она заедет вечером. Я обещала, что ты сделаешь, ты же быстро».
Я обещала.
Кто-то пообещал за неё. Опять. Как будто она — общий ресурс, как стиральная машина в подвале, к которой записываются по очереди.
Открыла сумку. Летнее платье, хлопковое. Молния в боковом шве застряла, сломана наполовину. Это не «просто вставить» — надо распарывать шов, вынимать старую, ставить новую, подгонять. Час работы, не считая дороги за молнией.
Поставила сумку обратно за дверь. Закрыла квартиру на замок. Выключила телефон.
Вечером звонили — Олеся, Светлана, Игорь. Не брала.
В десять звонили в дверь. Открыла — Игорь, Олеся, а за ними незнакомая девушка, видимо, та самая Маша.
Игорь был красный. «Ты что? Платье на завтра! Маша на свадьбу едет!» — «Я не знаю Машу. Я ей ничего не обещала. Я не шью».
Олеся плакала прямо в прихожей, тушь по щекам. «Тётя, как ты могла? Я же обещала! Мне так стыдно!»
«Ты обещала, — повторила Люба. — Не я. Я больше не шью. Ни для кого».
Маша посмотрела на них, пожала плечами. «Ладно, пойду в ателье. Поздно, может не успеют. Ну что ж». И ушла — спокойнее всех.
Олеся прижалась к Игорю: «Дядя, ну поговори с ней!»
Игорь смотрел на Любу. Долго. «Ты разрушила семью. Сделала родных врагами».
«Я защитила себя. Я не бесплатное ателье. Если ты не видишь разницы — я не знаю, что тебе ещё объяснять».
Олеся выбежала. Игорь ушёл за ней. Ночевал у брата.
Вернулся через неделю, но спал в другой комнате. Разговаривали о бытовом — что купить, когда платить за квартиру. О пакетах, о шитье, о слове «эгоистка» — ни разу.
Светлана написала в семейную группу: «Люба, мы обиделись. Мы думали, ты не станешь из-за такого портить отношения. Женька на выпускной шёл в порванной рубашке, потому что ты не захотела зашить рукав. Мы в Питере купили новую, хорошо хоть нашли». Люба перечитала дважды. Один порванный рукав. Из-за которого она — та, кто испортила ребёнку праздник.
Не ответила.
Тамара Петровна позвонила: «Люба, деточка, ну что ты наделала? Все говорят, что ты злая, завистливая. Талант от семьи прячешь». — «Я не прячу. Я просто не шью. Это разные вещи». Тамара Петровна помолчала и повесила трубку.
Прошёл месяц. Люба приходила с работы, ставила чайник, садилась перед телевизором. Машинка стояла в углу, накрытая чехлом.
Как-то раз возле ателье увидела Олесю — та выходила с платьем на плечиках, подогнанным, аккуратным. Заметила Любу и быстро пошла в другую сторону, не поздоровавшись.
Люба постояла у витрины. Посмотрела на прейскурант. Пошла домой.
В семейной группе Светлана написала: «Кто умеет — тот помогает своим. Это нормально. Это любовь. А кто не помогает — тот сам знает, кто он».
Люба прочитала. Не ответила.
Вечер был тихий. Никто не звонил и не приносил пакеты. Родня обижалась, молчала, перемывала кости за спиной — Люба знала, потому что общая знакомая, Валя из соседнего подъезда, передала по секрету.
Она сидела с чаем и смотрела на машинку. На серый чехол. На то, что было когда-то её вечерним покоем — и превратилось в повод для обвинений.
Потом встала. Подошла. Сняла чехол. Провела ладонью по корпусу — прохладный, гладкий, знакомый. Достала из шкафа отрез, который покупала год назад в «Тканях» и всё откладывала — льняной, серо-голубой, на летнюю юбку. Заправила нитку. Включила лампу.
За окном темнело. Машинка негромко стрекотала. Ткань ложилась ровно под иглу.
Люба шила себе.