Квартира сорок один. Марина переписала номер с квитанции за электричество — нашла случайно, в кармане его куртки. Фамилия чужая, адрес — Сургут, панельная девятиэтажка. И вот она стоит на пятом этаже, из-за соседней двери тянет варёной капустой, а палец никак не решается нажать на звонок.
Нажала.
За дверью зашлёпали тапки. Щёлкнул замок. На пороге — женщина: русые волосы в хвост, футболка, вытянутая на животе. Живот большой, месяцев семь. Из глубины коридора донёсся детский голос:
— Мама, кто там?
Марина открыла рот. Закрыла. Потом сказала:
— Виктор здесь живёт?
Женщина перехватила дверь обеими руками.
— Вы кто?
— Жена.
Потом они сидели на кухне друг напротив друга, и Марина почти ничего не чувствовала — только гул в голове, как после удара.
Кухня метров шесть. Детский стульчик у стены. Магниты на холодильнике — Анапа, Сочи, один в форме кота. На плите кастрюля. Обычная жизнь обычной семьи.
Женщину звали Лена. Тридцать два года. Девочке, которая выглядывала из комнаты и тут же пряталась, — четыре с половиной.
— Он сказал, что разведён, — Лена говорила ровно, только пальцы мяли край полотенца. — Три года как. Что бывшая жена в Челябинске, общих детей нет. Квартиру ей оставил.
— Я из Тюмени, — сказала Марина. — Квартира моя. До брака.
Лена помолчала.
— Давно вы?
— Двенадцать лет в браке. Десять — на вахте. То есть я думала, что на вахте. Он на буровой работает. Работал. Или не работал — я уже не знаю.
— Работает. Два через два. Но живёт здесь. Уже пять лет.
Пять лет. Марина откинулась на спинку стула. Пять лет он приезжал домой на две недели раз в два месяца, привозил деньги, чинил кран, спал в их кровати, звонил ей с «объекта», говорил «скучаю, Марин» — и возвращался сюда. В эту кухню. К этому холодильнику с котом.
— Полина, иди к себе, — сказала Лена, не поворачиваясь.
Девочка в дверном проёме мотнула головой.
— Я тихо.
— Иди.
Та ушла. Лена подождала, пока стихнут шаги.
— Полина — его?
— Его.
Марина кивнула. Четыре с половиной года. Значит, зачали, когда Виктору было тридцать семь. Она вышла замуж в двадцать восемь, ему было тридцать. Сейчас ей сорок, ему сорок два. Всё это время она думала — дети потом. Сначала ипотеку на его долю закроют, потом ремонт, потом ребёнок. Он не спорил. Говорил: «Ты решай, Марин, я как скажешь».
Он решил сам. Только не с ней.
— Второй, получается, — Марина кивнула на живот.
— Мальчик. В июне срок.
— Он рад?
Лена посмотрела на неё так, будто Марина спросила что-то неприличное.
— Знаете что, — встала, упёрлась руками в поясницу. — Мне тридцать две недели, мне нельзя нервничать. Виктор придёт в семь. Разбирайтесь с ним.
— Я подожду.
Марина ждала в коридоре на банкетке, между детскими сапогами и мужскими ботинками сорок третьего размера. Его ботинками. Она такие же видела дома, в прихожей. У него было двое одинаковых ботинок — для двух одинаковых жизней.
Лена закрылась в комнате с Полиной. Марина слышала, как та что-то тихо читает ребёнку. Нормальная мать. Нормальная женщина. Ни в чём не виновата.
Виктор пришёл в десять минут восьмого. Ключ повернулся, дверь открылась — и первое, что он увидел, Марина на банкетке.
Он не побелел. Не покачнулся. Просто замер с пакетом из «Магнита» в руке. Сверху торчала пачка детского сока.
— Марин.
— Привет, Вить.
Он поставил пакет на пол. Снял куртку. Аккуратно повесил на крючок — каждое движение замедленное, тянет время.
— Я всё объясню.
— Не надо.
Из комнаты вышла Лена. Встала в дверях, скрестив руки.
— Ну. Объясняй. Мне тоже интересно.
Виктор посмотрел на одну, на другую. Потёр переносицу — Марина знала эту его привычку, когда он щурился, будто решал задачу.
— Лен, я тебе потом —
— Нет. Сейчас.
— Марин, мы с тобой давно уже — ну, сама понимаешь. Я приезжаю, ты на работе, я на работе. Поужинали — разошлись. А мне сорок два, я жить хочу.
— Ты жил, — сказала Марина. — В двух местах сразу.
— Я запутался.
— Пять лет путался?
Он не ответил. Полина снова выглядывала из-за Лениной ноги.
Марина встала. Взяла сумку. Посмотрела на него — без слов, без сцен — и пошла к двери.
— Марин, подожди. Давай как взрослые люди —
Она обулась, застегнула куртку.
— Развод получишь по почте.
И вышла.
Обратно — десять часов поездом до Тюмени — Марина не плакала. Сидела у окна и считала. Десять лет вахты. Из них пять — вторая семья. Два раза в месяц переводы по семьдесят тысяч. Виктор зарабатывал хорошо, на буровой платили сто сорок — сто шестьдесят. Половину, значит, ей. А вторую — Лене. Или не половину. Марина не знала и не хотела знать.
Она пыталась вспомнить, когда почувствовала. Не конкретный момент — общее. Нитка из свитера: тянешь, а дырка растёт.
Год назад он перестал звонить по вечерам. Раньше каждый день, в девять. Потом через день. Потом — когда получится. «Марин, тут запарка на объекте, извини». Она верила. Или делала вид. Это ведь одно и то же, если разобраться.
Потом мелочи. Рубашку привёз из Сургута — новую, не его размер. Перепутал сумки, сказал. Однажды она услышала в трубке далёкий писк, похожий на детский. «Телик фонит», — сказал он.
А потом квитанция. Он приехал в феврале, бросил куртку в прихожей. Марина полезла в карман за ключами от машины — он вечно забывал выкладывать — и нашла бумажку. Квитанция за электроэнергию, квартира 41, Сургут, улица Мелик-Карамова, дом 6. На имя Елены Дмитриевны Корольковой.
Не скандалила. Не показывала ему. Запомнила адрес, а в марте взяла неделю отпуска за свой счёт — она работала администратором в стоматологии, четырнадцать лет на одном месте. Купила билет на поезд. И поехала.
Развод оформили за два месяца. Виктор не приехал на суд — прислал согласие по почте. Делить было нечего: квартира её, машина его, совместных кредитов нет. Марина сама платила коммуналку, сама покупала продукты, сама три года назад сделала ремонт — наняла мастера, выбрала обои, кафель в ванную. Виктор перечислял деньги, но деньги — это не жизнь. Жизнь была её.
Он звонил. Первые две недели — каждый день. Она не брала. Потом стал писать. «Марин, давай поговорим, я же не чужой». «Марин, я виноват, но пойми меня тоже». И то самое сообщение, которое она перечитала раз пять, прежде чем заблокировать номер:
«А что ты хотела? За десять лет ни разу не приехала. Ни разу не спросила, как я там. Я живой человек, Марин. Мне нужно было, чтобы кто-то ждал дома.»
Перечитала, хмыкнула, нажала «заблокировать». Кто-то ждал дома. Она тоже ждала. Десять лет. Только ей этого, видимо, было мало — надо было ещё ребёнка родить и на порог с ужином выбегать.
Или не надо было. Марина не знала. Она знала одно: десять лет жила с человеком, которого не существовало. Муж-вахтовик, надёжный, скучный, свой — его не было. Был мужик, который содержал две семьи и думал, что так можно.
К лету она уже не думала о Викторе каждый день. Работа, клиника, пациенты. Вечером сериал, иногда звонила подруга Света, они могли час проговорить ни о чём.
Обидно не было. Было пусто. Как будто из квартиры вынесли шкаф, который десять лет стоял в углу, и теперь видно пятно на обоях и царапины на полу. Шкафа не жалко. Жалко времени.
В феврале, почти через год, позвонил незнакомый номер. Марина обычно не брала, но тут почему-то взяла.
— Марина? Это Лена. Из Сургута.
Марина села на табуретку в прихожей.
— Слушаю.
— Я, наверное, не должна звонить. Но мне — я не знаю, кому ещё.
Голос был другой, не такой, как тогда на кухне. Тогда Лена держалась — спина прямая, ровный тон. Сейчас голос срывался, как у человека, который давно не спал.
— Он ушёл. В ноябре. Я родила в июне, мальчик, Глеб. А в ноябре Виктор собрал вещи и ушёл. К другой.
Марина молчала.
— Её зовут Оксана. Ей двадцать шесть. Он с ней полгода уже, оказывается. То есть он и от меня — Лена запнулась. — Ну, вы понимаете.
Марина понимала.
— Он и пока со мной жил — уже с ней был. Как с вами. Один в один.
— Зачем вы мне звоните, Лена?
Тишина. Потом шмыганье.
— Потому что вы единственный человек, который понимает. Подруги говорят — найдёшь другого. Мама говорит — сама виновата, зачем рожала второго. А вы знаете, каково это.
Марина хотела сказать: это ваши проблемы. Хотела сказать: я вам никто.
Вместо этого сказала:
— Он алименты платит?
— Нет.
— Подавали?
— Нет. Я не знаю как. Я из Воронежа сюда приехала пять лет назад, к нему. У меня тут никого.
— Подавайте в суд по месту жительства. На двоих детей — треть от дохода. Он официально устроен?
— Да, на буровой.
— Значит, бухгалтерия будет удерживать из зарплаты. Заявление и свидетельства о рождении — много ума не надо.
Лена шмыгнула.
— Спасибо.
— Не за что.
Марина повесила трубку и долго сидела в прихожей. Потом встала, пошла на кухню, поставила чайник.
Детский голос — «Мама, кто там?» — опять всплыл в голове. Девочка Полина, четыре с половиной. Сейчас, значит, уже почти шесть. И братик Глеб, восемь месяцев. Двое детей, чужой город, ни родных, ни денег.
Ей-то, Марине, нормально. Квартира, работа, зарплата — не блестящая, но на одну хватает. А у Лены ничего. Только Виктор, которого больше нет.
Через две недели Лена позвонила снова. Подала на алименты. Ей помогли в МФЦ, объяснили документы. Полина пошла в старшую группу, Глеб начал ползать.
Марина слушала и не понимала, зачем ей это. Но не перебивала.
В апреле она ездила на обучение в Екатеринбург от клиники, два дня. Сургут — не по пути, но и не край света. Она сама не поняла, как купила билет. Зашла на сайт и взяла.
Встретились в кафе рядом с Лениным домом. Пластиковые стулья, меню на листочке в файле. Лена пришла с коляской и Полиной. Полина сразу забралась на стул и потребовала блинчики.
— С чем? — спросила Марина.
— С вареньем. И с творогом. И с шоколадом.
— Полина, — Лена дёрнула дочь за рукав. — Не наглей.
— Пусть, — Марина махнула рукой. — С шоколадом так с шоколадом.
Глеб спал в коляске. Марина заглянула — круглый, розовый, рот приоткрыт. Нос Виктора. Она узнала бы этот нос где угодно — широкий, чуть вздёрнутый.
Просидели полтора часа. Лена рассказала, что Виктор звонит Полине раз в две недели, обещает приехать и не приезжает. Алименты удерживают — треть, выходит около пятидесяти тысяч. Устроилась кассиром в «Пятёрочку» на полставки, пока Глеб маленький. Мать из Воронежа приехать не может — сама болеет.
— Вы справитесь, — сказала Марина и сама не знала, зачем.
— Знаете, что самое обидное? — Лена обхватила ладонями кружку. — Я ведь верила. Он такой был — настоящий. Смотрит в глаза и говорит: ты у меня одна.
— Знаю, — сказала Марина.
— И ведь в тот момент он не врёт. Вот что страшно. Он правда так чувствует. Просто у него «одна» — в каждом городе.
Полина жевала блинчик, перемазалась шоколадом и спросила:
— А ты тоже тётя? Как тётя Вера?
— Тётя Вера — это моя сестра, — объяснила Лена.
— Я тётя Марина, — сказала Марина.
— Тётя Малина, — повторила Полина и засмеялась.
Марина улыбнулась. Первый раз за долго.
После этой поездки они не созванивались каждый день. Переписывались раз в неделю, иногда реже. Лена присылала фотографии: Полина на утреннике, Глеб стоит, держась за табуретку, Полина в новых колготках — все в дырках через полчаса. Марина отвечала парой слов. Обычная переписка.
В мае заказала на маркетплейсе детскую одежду — летний комбинезон для Глеба и платье для Полины. Отправила на Ленин адрес. Лена написала: «Вы с ума сошли, зачем?» Марина ответила: «Со скидкой было, промокод сгорал». Враньё. Никакого промокода не было. Просто зашла в детский раздел и не смогла выйти без покупки.
Подруга Света, когда узнала, покрутила пальцем у виска:
— Марин, ты чего? Это же его баба. Ну, бывшая. Какое тебе дело до её детей?
— Это не её дети. Это дети. Маленькие.
Света посмотрела внимательно.
— Марин, у тебя же своих нет. Ты не замещаешь?
— Свет, не начинай.
К осени Марина ездила в Сургут уже трижды. Коротко, на день-два, когда получалось совместить. Привозила продукты — крупы, масло, детское питание. Однажды ортопедические стельки для Полины — Лена обмолвилась, что ортопед посоветовал, а нормальные стоят три с половиной тысячи.
Глеб к тому времени уже ходил. Увидев Марину, протянул руки:
— Ма!
— Это не мама, — сказала Лена. — Это тётя Марина.
— Ма!
Марина взяла его. Тяжёлый, тёплый, пахнет молоком и чем-то печёным. Нос Виктора, глаза Лены.
Она держала его и не могла понять, что чувствует. Не нежность — для нежности рано. Не жалость — жалость тут ни при чём. Скорее ответственность. Безотчётную, ни на чём не основанную, как бывает с вещами, которые ты не выбирал, но они уже твои.
Виктор женился на Оксане в декабре. Марина узнала от Лены, Лена — от знакомых с буровой.
— Сняли что-то в Ноябрьске. Она вроде из Омска. Двадцать семь, студентка-заочница.
Марина кивнула в трубку. У Виктора был свой способ жить. Не хороший и не плохой — удобный для него одного.
Весной — ровно два года после того, как Марина стояла на той лестничной площадке — Лена написала: «Он, кажется, уже расстался с Оксаной. На буровой говорят, у него кто-то новый. Из Нижневартовска».
Марина прочитала и убрала телефон. Не ёкнуло.
Полине исполнилось семь. Пошла в первый класс. Лена прислала фотографию: белый фартук, два банта, рюкзак размером с ребёнка.
— Тётя Марина! — крикнула Полина по видеосвязи. — У меня бант развязался, а учительница завязала криво!
— Крепись, — сказала Марина. — В жизни многое будет криво.
— Это как?
— Это нормально. Главное — не бант.
Лена в кадре улыбнулась. Глеб на заднем плане строил башню из кубиков и орал «бабах» каждый раз, когда она падала.
Она не стала им матерью. Не стала тёткой, не стала крёстной. Она была тётя Марина. Женщина, которая иногда звонит, иногда приезжает, иногда присылает посылку.
Мать из Ишима, звонившая по воскресеньям, не одобряла: «Что ты с ними связалась, Марин? Лучше бы мужика нормального нашла».
— Мам, я не обсуждаю.
— Ладно, живи как знаешь.
Со стороны — да, странно. Зачем тратить деньги, время на детей, которые тебе никто? У которых есть мать, есть отец — пусть и такой, — есть бабушка в Воронеже.
Но Марина помнила «тётю Малину» и шоколадный рот. Глебово «ма», которое было не ей, но прозвучало ей. На Новый год Полина прислала голосовое: «Тётя Марина, я загадала желание, но не скажу какое, а то не сбудется, но оно про тебя».
В марте Марина ехала с работы и зашла в детский магазин. Глебу — демисезонные ботинки, двадцать четвёртый размер, Лена на прошлой неделе говорила, что из старых вырос. Полине — набор фломастеров, шестьдесят цветов: Полина рисовала много, вся квартира Лены была в листочках. На кассе: ботинки две восемьсот, фломастеры семьсот. Три пятьсот — некритично.
Дома упаковала в коробку, заполнила бланк. В графе «отправитель» написала: «Тётя Марина».
Заклеила скотчем и поставила у двери — утром зайдёт на почту по дороге на работу.
Подписывайтесь и ставьте лайки 👍