— Паша, я не поняла, мы теперь филиал антикварной лавки или склад службы утилизации? — Алена стояла посреди гостиной их загородного дома, пытаясь обойти массивный остов чего-то, что в прошлой жизни, вероятно, было шкафом системы «Хельга».
— Алена, ну мама попросила, у неё там ремонт, — Паша виновато втянул голову в плечи, стараясь не смотреть на жену. — Всего на пару недель.
— Эти «пару недель» я слышу с тех пор, как мы поженились, а Наденьке уже двадцать один, — Алена скептически постучала ногтем по вздутому шпону. — От этого сооружения пахнет нафталином и несбывшимися надеждами эпохи застоя. Зачем нам в апреле на даче три разобранных дивана и кресло, в котором, судя по виду, скончался дух социализма?
Апрельское солнце безжалостно высвечивало каждую пылинку, танцующую над завалами сокровищ Нины Вадимовны. Дача, которую Алена заботливо отмывала к сезону, превратилась в полосу препятствий. Между обеденным столом и плитой теперь гордо возвышалась стопка перевязанных бечевкой газет «Сельская жизнь» за 1988 год и коробка с надписью «Люстры/Запчасти».
— Мама сказала, что это натуральное дерево, сейчас такое не делают, — подал голос Паша, боком пробираясь к чайнику.
— И слава богу, что не делают, — отрезала Алена. — Сейчас делают вещи, которые не требуют восьми грузчиков и сеанса экзорцизма. Паша, на улице плюс пять, у нас рассада помидоров на подоконниках задыхается, а ты привез сюда этот курган Славы. Зачем нам четыре рулона старых обоев с люрексом?
— Пригодятся, — донеслось из коридора.
В дверях появилась Нина Вадимовна. Она была в своем репертуаре: бодрая, как майская гроза, и непоколебимая, как памятник Ильичу. В руках она держала пожелтевший абажур с бахромой.
— Алена, деточка, не ворчи. Вещи — это память. Вот этот шкаф — чешский! Его твой свекор покойный через такие связи доставал, что тебе и не снилось. А обои... ну, вдруг вы решите в сарае косметику сделать?
— Нина Вадимовна, в сарае у нас живут лопаты, им глубоко плевать на люрекс и чешский шик, — Алена вздохнула и поправила сползающую на лоб прядь волос. — У нас тут и так места нет. Сережа с Надей приедут на выходные, им где спать? На рулонах «Сельской жизни»?
— Молодежи полезно прикоснуться к истории, — отрезала свекровь, водружая абажур на кучу коробок. — Паша, помоги мне выгрузить из багажника швейную машинку. Она «Зингер», только без иголки и станины, но там металл настоящий. Если что, на грузила переплавите.
Алена прикрыла глаза. В голове всплыла фраза из «Любовь и голуби»: «Людк, а Людк! Глянь, че делается!». Делалось нечто невообразимое. За один рейс старенькая «Нива» Паши умудрилась перевезти на дачу столько скарба, сколько не вместил бы средний контейнер.
К вечеру дача напоминала декорации к фильму о внезапной эвакуации. В углу сиротливо жался Сережа, чей семнадцатилетний организм требовал пространства и интернета, а получил склад запасных ножек от табуреток.
— Мам, а почему у меня на кровати лежит стопка шерстяных одеял, которые кусаются даже через пакет? — спросил сын, брезгливо трогая серый комок шерсти.
— Потому что бабушка считает, что глобальное похолодание наступит именно в нашем районе, Сереженька, — Алена помешивала в кастрюле суп, стараясь не задеть локтем старую радиолу. — Ешь молча, пока на стол не водрузили самовар без краника.
— А где Надя? — Паша попытался разрядить обстановку, налегая на хлеб.
— Надя, как самая умная, осталась в городе под предлогом подготовки к сессии, — Алена посмотрела на мужа долгим взглядом. — И я её прекрасно понимаю. Жить в музее полевого быта — сомнительное удовольствие. Кстати, Нина Вадимовна, а когда ваш ремонт закончится? Мастера уже вышли?
Свекровь, самозабвенно макавшая сухарик в чай, на секунду замерла.
— Ой, деточка, там такие сложности! Мастер попался — сущий обалдуй. Сказал, что стены кривые. Представляешь? Пятьдесят лет стояли ровные, а тут вдруг искривились. В общем, я решила подождать. До мая. Или до июня.
— В смысле — до июня? — Алена медленно положила ложку. — Нина Вадимовна, у нас в мае здесь будет вся семья, друзья на шашлыки приедут. Куда мы их посадим? На ваш «Зингер» без станины?
— Друзья могут и на веранде посидеть, — невозмутимо ответила свекровь. — А вещичкам воздух нужен, они в гараже сопреют. Ты, Алена, не понимаешь ценности. Сейчас всё одноразовое, из опилок. А это — вековые вещи!
— Они не вековые, они вековые в плане слоя пыли, — пробормотала Алена под нос.
Финансовый вопрос в их семье всегда стоял четко: Паша оплачивал счета, Алена рулила бытом и накоплениями. Но в этот раз Паша явно «прогнулся». Бензин на перевозку этого хлама стоил дороже, чем весь хлам вместе взятый, если сдать его в металлолом. Плюс аренда прицепа, который Паша взял у соседа за две тысячи.
— Паша, — позвала Алена позже, когда они остались одни в своей спальне, которая теперь наполовину состояла из тюков с занавесками. — Ты понимаешь, что твоя мама просто расхламила свою квартиру за наш счет? У неё теперь там евроремонт, пустота и минимализм, а у нас — склад забытых вещей.
— Ну маме тяжело расставаться с прошлым, — прошептал Паша. — Она плакала над каждой кастрюлей.
— Кастрюли были алюминиевые, Паша! Из них вредно есть, там окислы! И почему мы должны платить за её сентиментальность своим комфортом? Я сегодня даже полы помыть не смогла, потому что швабра застревает между спинками кроватей «с шариками».
— Потерпи, — вздохнул муж. — Она успокоится и мы всё вывезем. Постепенно.
«Постепенно» — это было любимое слово Паши. С этим словом он три года чинил кран и пять лет собирался съездить в отпуск. Алена поняла: спасение утопающих — дело рук самих утопающих.
На следующее утро Нина Вадимовна уехала в город «контролировать закупку плитки», оставив четкое указание: «Ничего не трогать, я всё пронумеровала в голове!».
Алена вышла на крыльцо. Апрельский воздух был свеж, пахло оттаявшей землей и первыми подснежниками. А в доме пахло старой кожей и мышами, которые, кажется, уже начали присматриваться к чешскому шкафу как к элитному жилому комплексу.
Она зашла в сарай. Там, среди лопат и леек, стоял новенький, купленный в прошлом году в кредит садовый измельчитель. Мощная штука, Паша брал его, чтобы перерабатывать ветки после обрезки сада. Алена посмотрела на измельчитель, потом на окна дома, за которыми громоздились баррикады из прошлого.
— Мам, ты чего так на него смотришь? — Сережа вышел на крыльцо, потягиваясь.
— Сережа, ты помнишь, как бабушка говорила, что это «натуральное дерево»? — в глазах Алены блеснул недобрый огонек.
— Ну да. И что?
— А то, сынок, что натуральное дерево — это отличный материал для мульчирования почвы. Помидоры очень любят древесную щепу. И кусты малины тоже.
— Мам, ты серьезно? — Сережа округлил глаза. — Отец тебя прибьет. А бабушка... она же нас всех проклянет до седьмого колена.
— Бабушка сказала, что забирать это не будет, пока ремонт не кончится. А ремонт у неё в голове — процесс перманентный. Помоги-ка мне вытащить это кресло на улицу.
Они работали споро. Кресло, которое Нина Вадимовна называла «трон для отдыха», на поверку оказалось набито конским волосом и трухой. Когда Алена включила измельчитель, раздался хищный гул. Первая ножка «трона» исчезла в недрах машины, превратившись в аккуратную горку опилок.
— Мам, — Сережа вошел в азарт, — а чешский шкаф тоже?
— Шкаф мы пока оставим, там много лака, для почвы вредно, — рассудительно заметила Алена. — А вот эти залежи старых журналов и тряпья...
К обеду на заднем дворе высилась гора аккуратно упакованных мешков. В одних были опилки, в других — ветошь, которую Алена планировала сдать в пункт переработки (она знала, что за это еще и копейку малую дадут). Воздух в доме стал прозрачнее. По крайней мере, теперь можно было пройти к окну, не рискуя получить травму от встречи с «антиквариатом».
Паша вернулся из магазина с пачкой семян и выражением лица «я ни в чем не виноват». Он замер у входа, чувствуя, что что-то изменилось.
— Алена, а где кресло? Которое мамино любимое?
— Оно трансформировалось, Пашенька, — ласково ответила жена, подавая ему тарелку с горячими щами. — Перешло в иное агрегатное состояние. Теперь оно будет согревать корни нашей смородины.
— Ты его... что? — Паша побледнел. — Алена, мама завтра приедет проверять! Она за это кресло полжизни отдала!
— Она его отдала нам, Паша. А дарение — это сделка безвозвратная. Теперь это моя собственность. Кстати, я составила смету. За хранение вещей на нашей территории я вычитаю из тех денег, что мы планировали подарить твоей маме на юбилей, по пятьсот рублей в сутки за каждый квадратный метр.
Паша сел на табурет, мимо которого теперь можно было пройти свободно. Он молчал, переваривая информацию. В нем боролись сыновний долг и здравый смысл, который в их семье всегда носил юбку и фартук.
— Она тебя съест, — наконец выдавил он.
— Пусть попробует, у меня изжога на токсичных родственников, — Алена невозмутимо протирала стол. — И вообще, Паша, хватит быть «хорошим мальчиком» за мой счет. У нас дети взрослые, нам самим скоро внуков нянчить, а мы всё чулан для старой мебели.
В этот момент к воротам подкатила знакомая желтая машина такси. Из неё вышла Нина Вадимовна, подозрительно оглядывая участок. Она несла в руках еще одну коробку — на этот раз из неё торчали рога. Настоящие оленьи рога, покрытые слоем вековой пыли.
— Я тут подумала! — провозгласила она с порога. — Рога на даче — это очень стильно. Паша, прибей их над входом!
Она вошла в дом и вдруг замерла, как вкопанная. Её взгляд уперся в то место, где раньше стояло кресло. Потом она медленно перевела взгляд на окно, за которым на грядках лежала свежая, подозрительно знакомая по цвету щепа.
Нина Вадимовна глубоко вдохнула, её грудь вздымалась, как меха баяна на сельской свадьбе. Она обернулась к Алене, и в воздухе явственно запахло грозой. Паша попытался слиться с обоями, но Алена лишь поправила полотенце на плече и улыбнулась самой своей светлой, «невесткинской» улыбкой.
— Алена... а где... где мой трон? — голос свекрови дрожал от праведного гнева.
— Нина Вадимовна, произошел несчастный случай, — спокойно ответила Алена. — В него молния попала. Внутренняя.
— Какая еще молния?!
— Бытовая. Понимаете, у вещей тоже есть срок годности. Но вы не переживайте, мы нашли ему достойное применение. Теперь оно часть нашей экосистемы. Кстати, рога — это прекрасно. Сережа, принеси болгарку, нам как раз не хватало костной муки для удобрения роз.
Нина Вадимовна побагровела, выронила коробку с рогами и, не проронив ни слова, развернулась и пошла к выходу. Паша кинулся было за ней, но Алена удержала его за локоть.
— Пусть идет, Паша. Ей нужно осознать масштаб перемен.
Свекровь не уехала. Она закрылась в своей маленькой комнатке наверху, которую Алена предусмотрительно оставила свободной от хлама, и оттуда доносились звуки активного передвижения мебели.
— Она там баррикады строит? — шепотом спросил Сережа.
— Нет, — Алена прислушалась. — Она там что-то ищет.
Через час Нина Вадимовна спустилась. В руках у неё был старый, потертый кожаный саквояж, который никто раньше не видел. Вид у неё был торжествующий и в то же время загадочный. Она подошла к столу, отодвинула тарелку Паши и водрузила саквояж в центр.
— Думали, я просто так вам этот хлам везла? — прищурилась она. — Думали, мать совсем из ума выжила, старые тряпки жалеет?
Она щелкнула замками саквояжа, и Алена невольно подалась вперед. Внутри, среди пачек старых писем, лежала тугая папка с документами и какая-то тяжелая железная шкатулка.
— Здесь, Алена, то, что в ваш измельчитель не влезет, — Нина Вадимовна открыла шкатулку, и глаза Алены расширились.
Но никто и представить не мог, что она задумала, когда увидела содержимое этой шкатулки на фоне горы старых газет.
Конец 1 части. Вступайте в наш клуб и читайте продолжение по ссылке: ЧАСТЬ 2 ➜