Три года, два месяца и четырнадцать дней. Я считала их не крестиками на стене, а утренними перекличками на плацу, когда холодный ветер пробирает до костей.
Спортивная сумка с жалкими пожитками резала плечо. Дешевая куртка, выданная при освобождении, продувалась насквозь колючим ноябрьским ветром. Я стояла перед коваными воротами Северного кладбища и никак не могла заставить себя сделать шаг.
Батя не дождался. На втором году моей отсидки его хватил инсульт. Не вынес позора. Дочь — зечка. Статья 159, часть 4. Мошенничество в особо крупном размере.
Только вот деньги воровала не я. Схемы проворачивал мой муж Игорь. А подписи на документах фирмы-прокладки ставила я. Я же генеральный директор по бумагам. Жена должна помогать мужу строить бизнес, верно?
В коридоре суда Игорь размазывал сопли по щекам. Хватал меня за плечи, пытался поймать мой взгляд своими бегающими красными глазами.
— Рита, умоляю, не сдавай меня.
— Меня посадят — мы все потеряем.
— А тебе, как женщине, дадут минимум.
— Я найму лучших адвокатов!
— Клянусь, через год я тебя вытащу!
— Буду каждый день передачи возить!
Первые полгода возил. Потом лощеный адвокат, которому мы отвалили миллион, начал сбрасывать мои звонки с таксофона. Короткие гудки били по ушам больнее, чем дубинка конвоира. Потом передачи стали приходить раз в три месяца.
От Игоря — ни строчки.
Только моя младшая сестра Светка писала короткие письма:
— Держись, Ритка. Игорь крутится, долги раздает, ему тяжело.
Я выжила. Вышла по УДО. И первым делом поехала не в нашу с Игорем квартиру, а сюда. К папе. Просить прощения.
Грязь чавкала под старыми ботинками. Участок 42. Я шла между оградами, вглядываясь в таблички. Добралась. Здравствуй, пап.
Я остановилась. Воздух застрял в легких колючим комом.
Вместо покосившейся деревяшки с выцветшей табличкой, которую обычно ставят на первое время, над могилой возвышался массивный памятник из черного гранита. Дорогая ограда. Свежие гвоздики в вазе.
Откуда? У бати из сбережений были только гроши на сберкнижке. Светка работает мастером по маникюру, еле сводит концы с концами.
Я подошла ближе. Оперлась на холодную металлическую ограду. И тут мой взгляд упал на скамейку.
На мокрых почерневших листьях лежало портмоне. Толстое, из темно-коричневой кожи. Кто-то был здесь совсем недавно. Выронил из кармана и даже не заметил.
Я машинально протянула руку. Кожа была влажной и ледяной. Тяжелое.
(Отнесу сторожу на выходе. Или в полицию. Мне чужого не надо, своего дерьма хватает).
Но пальцы сами потянулись к металлической застежке-молнии.
Внутри — стопка банковских карт. Наличные, плотно сложенные пятитысячные купюры. Я потянула за край пластиковой карты, торчащей из прозрачного кармашка. Водительское удостоверение.
Савельев Игорь Николаевич.
Мой муж.
Мозг отказывался обрабатывать информацию. Игорь был здесь? Сегодня? Зачем? Приходил к моему отцу? Значит, не бросил. Значит, ему действительно было стыдно, он просто не мог смотреть мне в глаза через стекло в комнате для свиданий.
Я выдохнула. Где-то под ребрами шевельнулась жалкая собачья надежда.
Я сунула руку в соседний карман кошелька. Там лежал сложенный вдвое лист бумаги. Я развернула его. Чек из мастерской ритуальных услуг. Сумма — двести сорок тысяч. Оплачено картой.
А под чеком — фотография. Обычная, распечатанная на плотной бумаге, размером с ладонь.
Я смотрела на нее секунду. Две. Пять.
Над головой так резко каркнула ворона, что я вздрогнула.
На фотографии был Игорь. В светлой рубашке, улыбающийся, расслабленный. Он обнимал за талию женщину. Мою сестру Светку. А на руках у Светки сидел пухлый смеющийся пацан в синем комбинезоне.
На вид пацану было года два.
Два года.
Я начала считать. Медленно, как первоклассница. Если ребенку два года, плюс девять месяцев беременности… Светка забеременела ровно в тот месяц, когда мне вынесли приговор. Когда меня везли в автозаке, прижав лбом к ледяной решетке, мой убитый горем муж утешал мою младшую сестру в нашей спальне.
Они спускали деньги, за которые я гнила на нарах. Они поставили памятник бате, чтобы откупиться от собственной совести. Пришли сегодня помянуть, зная, что я выхожу. Решили поиграть в благородство перед тем, как я заявлюсь к ним на порог.
Ветер швырнул мне в лицо горсть мелкой мороси.
Я не заплакала. Никаких криков. Тюрьма отучила меня от дешевых спецэффектов. Я просто стояла и смотрела на улыбающееся лицо сестры. Вспомнила ее слезливые строчки на тетрадных листах.
— Игорь крутится, ему тяжело.
Крутился он, судя по всему, исключительно на нашей двуспальной кровати.
Я достала из портмоне плотную хрустящую пачку пятитысячных купюр. Сунула их во внутренний карман куртки. Туда же отправились три банковские карты. ПИН-код от основной я знала наизусть — это был год рождения его матери, он никогда не отличался изобретательностью.
Я разорвала фотографию на четыре части. Бросила обрывки в лужу у подножия черного гранита.
Само портмоне с правами и чеком швырнула туда же. Наступила тяжелым ботинком, вдавливая дорогую кожу в сырую землю.
Развернулась и пошла к выходу. Шаги стали легкими. Спортивная сумка больше не резала плечо. Мне нужно было успеть дойти до ближайшего банкомата, пока Игорь Николаевич Савельев не обнаружил пропажу и не заблокировал счета.
Начинать новую жизнь всегда проще, когда у тебя есть стартовый капитал.