*Я не буду оправдываться. Но я расскажу правду — всю, как было*
-----
Есть слово, которое я слышала в свой адрес несколько раз в жизни. Не кричали — говорили тихо, за спиной, с тем особым презрением, которое бывает только у женщин по отношению к женщинам. «Разлучница».
Я слышала это слово — и молчала. Не оправдывалась, не объясняла. Просто шла дальше.
Мне семьдесят два года. Позади — большая жизнь: работа, замужество, дети, внуки, потери, радости. Всё, что бывает в большой жизни. Позади — и то, за что меня называли разлучницей. Одиннадцать лет, с семьдесят четвёртого по восемьдесят пятый. Одиннадцать лет с женатым мужчиной.
Я не буду говорить, что это было правильно. Это было неправильно — я знаю это лучше, чем кто-либо. Но я расскажу, как это было. По-настоящему, без украшений, без удобных упрощений в ту или другую сторону.
Потому что о таких историях говорят много — и почти всегда неправду.
-----
## Часть первая: Какой я была в двадцать два года
Тысяча девятьсот семьдесят четвёртый год. Мне двадцать два, я только что окончила педагогический институт, работаю учителем русского языка в школе — первый год, всё новое, всё страшно и интересно одновременно. Живу с мамой в двухкомнатной квартире в Туле. Папа умер, когда мне было шестнадцать.
Я была — как сказать точнее — живая. Много читала, много думала, любила разговаривать о серьёзном. Не красавица — нет, это не скромность, просто правда. Обычная внешность, зато — как говорила мама — «лицо умное». Подруги были, кавалеры были — но как-то всё не то. Что-то искала, сама не понимала что.
Замужество — не торопилась. Видела вокруг, как выходят замуж: быстро, пока не упустили, за первого, кто предложил. Мне казалось — так не надо. Казалось, что надо найти человека, с которым будет — настоящее. Серьёзное. Не просто рядом — а вместе.
Это была юношеская наивность, конечно. Но это было моё тогдашнее.
И вот в этом состоянии — ищущем, не нашедшем, живом — я познакомилась с Андреем.
-----
## Часть вторая: Андрей
Андрей Константинович Волков. Тридцать лет, инженер на заводе, женат три года, маленький сын Антон — полтора года. Это я узнала почти сразу. Он не скрывал.
Мы познакомились на дне рождения у общей знакомой — Светы Ивановой, мы с ней вместе учились. Он пришёл с кем-то из её мужа компании. Сел рядом. Начал говорить.
Вот как это было — просто начал говорить. Не флиртовал, не делал комплименты. Говорил — про книги, про что-то прочитанное, про идеи. Я отвечала. Мы говорили часа три, пока вокруг пили и танцевали. Я не замечала ничего вокруг.
Это было то, что я искала — человек, с которым настоящее.
Он был женат. Я это знала с самого начала — говорю это, чтобы не было иллюзий. Не было ситуации, где я «не знала», где меня «обманули». Я знала. И всё равно — продолжала.
Вот это самое трудное признать. Не то, что случилось потом. А то, что я знала — и выбрала продолжать.
-----
## Часть третья: Как это начиналось
После того вечера он позвонил через неделю. Я дала ему телефон — сама дала, он попросил, я дала. Знала, что это начало чего-то, что не должно начинаться. Дала.
Мы встретились в кафе. Снова говорили — долго, про всё. Он рассказывал про работу, про то, что читает, про то, что думает. Я слушала и рассказывала своё. Это было — как дышать после долгого времени под водой.
Смешно говорить это теперь — но это правда того ощущения. Я была молодой женщиной, которая хотела разговора — настоящего, о серьёзном, с человеком, который понимает. И вот — он был.
Что его жена — другая женщина, что она сидит дома с маленьким Антоном и не знает, где муж — я старалась не думать об этом. Это было нехорошо с моей стороны. Я знаю.
Первые месяцы мы только говорили. Потом — перестали только говорить.
Я не буду описывать подробности. Скажу одно: это было настоящим. Для меня — точно. Думаю, и для него тоже — иначе зачем одиннадцать лет.
-----
## Часть четвёртая: Его жена
Её звали Людмила. Я никогда её не видела — ни разу за одиннадцать лет. Только знала: есть Людмила, есть Антон.
Андрей говорил о ней мало. Не плохо — мало. Из того, что говорил, я понимала: они разные люди. Не враги — просто разные. Она практичная, домашняя, занята бытом и ребёнком. Он — в голове постоянно что-то крутится, читает, думает. Они не совпадали — так я это понимала с его слов.
Это удобное понимание. Я понимаю это теперь — очень удобное. Мужчина, у которого есть любовница, всегда рассказывает о жене так, чтобы его выбор выглядел понятным. Я верила — потому что хотела верить.
А Людмила — что она? Ростила Антона, вела дом, ждала мужа. Не знала ничего — первые несколько лет точно не знала. Потом, наверное, чувствовала. Женщины чувствуют.
Я думала о ней иногда — особенно в первые годы. Думала и уходила от этих мыслей. Потому что если думать до конца — надо было остановиться. А останавливаться я не хотела.
Вот и вся правда. Мне было двадцать с небольшим, я любила, и я не хотела останавливаться.
-----
## Часть пятая: Что это было для меня
Хочу объяснить — не оправдать, объяснить — что это было для меня. Потому что снаружи всё просто: любовница, разлучница, знала что делает. Снаружи — да. Но внутри сложнее.
Это было — единственное место в моей жизни, где я была собой. Полностью собой. На работе — учительница, всё по правилам. Дома с мамой — дочь, надо беречь, не расстраивать. С подругами — одна из многих.
С Андреем — другое. С ним я говорила о том, о чём не говорила больше ни с кем. О книгах, о жизни, о том, что думаю про мир и про себя. Он слушал — по-настоящему слушал, не ждал пока закончу чтобы сказать своё. Он думал вместе со мной.
Это — редкость. Я потом поняла, насколько редкость. Не все люди умеют так — думать вместе.
Была ли это любовь? Да. Я любила его — не как в романах, не слепо и безрассудно. Любила как взрослый человек любит человека, которого глубоко знает и принимает.
Была ли это правильная любовь? Нет. Потому что у любви не должно быть такой цены — цены чужого спокойствия, чужого доверия, чужой жизни. Людмила платила эту цену — не зная.
Обе вещи — правда.
-----
## Часть шестая: Одиннадцать лет
Одиннадцать лет — это долго. Это не роман, не увлечение. Это — жизнь, параллельная жизнь, которая шла рядом с основной.
За эти годы я стала старше — с двадцати двух до тридцати трёх. Это — годы, когда человек формируется окончательно. Я формировалась — в том числе с ним, рядом с ним, через наши разговоры и через всё остальное.
Я не выходила замуж — были предложения, два точно. Я отказывала. Говорила себе: не тот. Правда была другая: я была занята. Сердце было занято.
Мама знала — или чувствовала. Однажды спросила прямо: «Галя, у тебя есть кто-то?» Я сказала: «Есть». — «Он свободен?» Я помолчала. «Нет». Мама больше не спрашивала. Но смотрела на меня иногда — с тем особым выражением, в котором всё.
За эти годы у Андрея родился второй ребёнок — дочь, Оксана. Я узнала и ничего не сказала. Что говорить? Его семья — его. Я не претендовала на его семью. Я претендовала на — что? На эти несколько часов в неделю, на эти разговоры, на это чувство что я существую по-настоящему.
Страшно это формулировать теперь. Но это правда.
-----
## Часть седьмая: Когда Людмила узнала
В восьмидесятом году Людмила узнала.
Как — не знаю точно. Андрей не рассказывал подробностей. Сказал только: она знает. Пришёл ко мне — белый, потерянный. Сел. Долго молчал.
Я спросила: что теперь?
Он сказал: не знаю.
Я спросила: ты уйдёшь?
Он молчал долго. Потом сказал: «Галя, у нас двое детей».
Вот и всё. Двое детей. Антону тогда было восемь, Оксане три.
Я сидела и слушала это. Двое детей. Это была правда, с которой нечего делать. Не поспоришь. Не скажешь: ну и что. Двое детей — это двое детей.
Он остался в семье. Я это знала ещё до того, как он сказал. Знала по тому, как сидел, как говорил. Он не уйдёт.
— Понятно, — сказала я.
— Галя…
— Я понимаю, Андрей. Правда.
Он ушёл в тот вечер. Я сидела в своей комнате — мама уже спала — и думала. Не плакала, нет. Просто думала.
Думала: вот. Шесть лет. И вот — двое детей, и это стена, которую не пробьёшь и не обойдёшь.
-----
## Часть восьмая: После
После того разговора — он не исчез. Вот что странно. Я думала — исчезнет. Что Людмила поставит ультиматум и он выберет семью, и это всё.
Нет. Прошёл месяц — он позвонил. Потом ещё раз. Мы встретились — осторожнее, реже. Я спрашивала: как дома? Он говорил: тяжело. Людмила знает, но они не говорят об этом. Живут — как живут.
Это — ещё пять лет. С восьмидесятого по восемьдесят пятый.
Я понимала, что это нехорошо. Что Людмила знает и каждый день живёт с этим знанием — что муж продолжает встречаться. Это — хуже, чем когда не знаешь. Незнание хотя бы не унижает каждый день.
Я думала об этом — и продолжала. Вот в чём моя вина — не в том, что началось. В том, что продолжалось после того, как она узнала.
В восемьдесят пятом я остановилась сама. Не потому что он сказал. Не потому что Людмила что-то предприняла. Я сама.
Мне было тридцать три года. Я посмотрела на свою жизнь — и увидела: я живу в скобках. Настоящая жизнь — там, у него, с женой и детьми. А я — в скобках. Несколько часов в неделю, которые принадлежат мне.
Мне было тридцать три. Я хотела — свою жизнь. Не в скобках.
Я сказала ему: всё. Он молчал долго. Потом сказал: «Я понимаю». Мы попрощались.
-----
## Часть девятая: Жизнь после
В восемьдесят седьмом я вышла замуж. Виктор Степанович Громов — учитель физики, работал в той же школе. Спокойный, добрый, немного рассеянный человек. Он любил меня давно — я знала, не замечала. После Андрея — заметила.
Мы прожили с Виктором двадцать восемь лет — до его смерти в две тысячи пятнадцатом году. Сын Коля — родился в восемьдесят восьмом, дочь Маша — в девяносто первом. Хорошая жизнь, настоящая. Виктор был хорошим мужем — не таким, как Андрей, другим. Тихим, верным, всегда рядом.
Я любила его — по-другому, чем Андрея. Иначе. Не тем пожаром, не той потребностью. Но — любила. Хорошей любовью взрослого человека.
Об Андрее я не рассказывала Виктору — не потому что скрывала, а потому что это было давно и другая жизнь. Он не спрашивал. Мы жили своим.
Андрея я видела один раз после расставания — случайно, в девяносто каком-то году, на улице. Он шёл с женщиной — не с Людмилой, другой. Постарел, но узнала сразу. Он тоже узнал. Кивнули друг другу. Разошлись.
Вот и всё.
-----
## Часть десятая: Что говорили люди
В маленьком городе всё знают. Туле не маленький город, но учительская среда — маленькая. Знали — не все, но некоторые. Говорили — тоже некоторые.
Однажды — это было году в семьдесят девятом — одна коллега, Зинаида Павловна, сказала мне в учительской. Не тихо, при нескольких людях: «Галина Сергеевна, говорят, у вас роман с женатым». Я посмотрела на неё. Сказала: «Зинаида Павловна, это не ваше дело». И вышла.
Она потом извинялась — не за то, что сказала, а за то, что при людях. Я приняла извинение. Мы продолжили работать рядом.
Было ещё несколько раз — взгляды, намёки, одно слово в спину в толпе. «Разлучница». Я слышала и шла дальше.
Что я чувствовала? Не то, что вы, наверное, думаете. Не стыд — или не только стыд. Что-то похожее на усталость. Усталость от того, что люди видят только верхушку — женщина с женатым, значит плохая, значит разлучница — и не видят, не хотят видеть того, что внутри.
Я не говорю, что они были неправы. Они были правы — в том, что я делала что-то неправильное. Но они не знали — почему. Что это было. Что это стоило мне.
Люди редко знают что-то, кроме верхушки.
-----
## Часть одиннадцатая: Людмила
Я думала о ней много лет. Особенно — после того, как она узнала. Думала: что она чувствует? Каково это — знать и продолжать жить рядом с человеком, который…
Я не знаю, как она решила остаться. Может — ради детей. Может — потому что любила. Может — потому что некуда было идти, семьдесят пятый год, советское время, квартира одна на двоих, куда уйдёшь.
Я никогда её не видела — говорила уже. Но думала о ней как о живом человеке. Не как об абстракции, не как о «его жене». Как о женщине, которой было больно.
Это больно мне признавать — что я это понимала и продолжала. Что я знала: там живой человек, которому больно, — и не останавливалась.
Вот это — самое тяжёлое в этой истории. Не то, что я любила женатого. А то, что я причиняла боль человеку, который мне ничего не сделал.
Она не разлучница. Я разлучница. Хотя семью я формально не разлучила — он остался. Но что-то она потеряла — безвозвратно. Доверие, наверное. Спокойствие. Ощущение что она единственная.
За это — мне жаль. По-настоящему жаль.
-----
## Часть двенадцатая: Что я думаю об Андрее теперь
Мне семьдесят два. Андрею сейчас было бы восемьдесят. Не знаю, жив ли он — мы не поддерживали связь после того случайного взгляда на улице.
Что я думаю о нём теперь?
Он был сложным человеком. Умным, живым, неравнодушным — всё это правда. И одновременно — слабым. Слабым в том смысле, что не умел делать трудный выбор. Одиннадцать лет — ни туда ни сюда. Ни уйти к семье полностью, ни уйти ко мне. Жить на две стороны — это не сила, это слабость.
Он мне не говорил, что уйдёт к жить со мной. Ни разу за одиннадцать лет. Я не спрашивала — тоже ни разу. Мы оба знали: этого не будет. И продолжали.
Это — странная договорённость, негласная. Мы были вместе — и оба знали, что это никуда не ведёт. Жили в этом знании годами.
Любил ли он меня? Думаю — да. По-своему. Но не настолько, чтобы изменить жизнь ради этого. Или боялся — детей оставить, жену обидеть, переломить устоявшееся. Людям страшно ломать устоявшееся, даже когда это надо.
Я не осуждаю его. Просто вижу — как вижу себя — без прикрас.
-----
## Часть тринадцатая: Виктор
Хочу сказать про мужа — про Виктора. Потому что он тоже часть этой истории, хотя никогда не знал, что часть.
Виктор был — тихий свет. Это не метафора, это правда. Рядом с ним было спокойно. Не скучно — именно спокойно. Он не зажигал так, как Андрей. Не было этого разговора, от которого хочется жить. Но было другое — надёжность, постоянство, ежедневная забота без слов.
Я часто думала: вот если бы встретила Виктора раньше. До Андрея. Была бы другая история?
Не знаю. Может, не заметила бы его тогда — в двадцать два, когда искала пожар. Может, он нужен был именно после — когда пожар выгорел и я поняла, что хочу тепло, а не огонь.
Он умер в две тысячи пятнадцатом. Мы прожили двадцать восемь лет. В конце — болел долго, тяжело, я была рядом. Держала за руку. Он говорил мало — всегда говорил мало — но перед самым концом сказал: «Галя, с тобой хорошо было». Вот и всё.
С тобой хорошо было.
Это — хороший итог. Лучший, чем многие.
-----
## Часть четырнадцатая: Дети
Коле тридцать шесть, Маше тридцать три. Они не знают про Андрея. Это — до них, это другая жизнь, не их.
Коля похож на Виктора — спокойный, основательный. Маша — моя, живая, много говорит. Внуки есть — трое, все маленькие ещё.
Когда смотрю на них — думаю иногда: вот что настоящее. Вот что осталось — не те одиннадцать лет, не Андрей, не разговоры в кафе. Вот это — Коля, Маша, внуки, жизнь которая продолжается.
Тот выбор — остановиться в восемьдесят пятом — он был правильным. Опоздавшим, но правильным. Без него не было бы Виктора. Не было бы детей. Не было бы этого.
-----
## Часть пятнадцатая: Подруги и тайна
За одиннадцать лет я рассказала только одному человеку — Наде. Надежда Васильевна Климова, мы дружим с института. Она узнала в семьдесят шестом — сама догадалась, по косвенному. Спросила прямо, я ответила правду.
Надя не осудила — за это я ей благодарна до сих пор. Но и не одобрила. Она из тех людей, которые говорят прямо — без злобы, но прямо. Сказала однажды: «Галя, ты заслуживаешь своей жизни. Не чужой».
Своей жизни. Я запомнила эту фразу. Она долго работала во мне, эта фраза — тихо, как семя в земле. Когда я наконец остановилась в восемьдесят пятом — это Надины слова тоже были частью того, почему.
С остальными подругами — молчала. Не потому что стыдилась рассказать именно им. А потому что каждый новый человек, который знает — это ещё один человек, который смотрит на тебя иначе. Я устала от иных взглядов. Хотелось хотя бы с кем-то быть просто Галей — учительницей, подругой, человеком. Не той-которая-с-женатым.
Надя умерла в две тысячи девятом. Рак, быстро. Я была у неё в последние недели. Она держала меня за руку и говорила разное — вспоминала. Про Андрея не вспомнила ни разу. Как будто этого не было — или как будто это было так давно, что стало частью пейзажа, а не отдельной историей.
Может, так и надо — чтобы прошлое становилось пейзажем.
После её смерти — я единственная, кто знал всю эту историю. Виктор не знал. Дети не знают. Теперь — рассказываю вам. Незнакомым людям в интернете. Это странно — и правильно одновременно.
-----
## Часть шестнадцатая: Что значило молчание
Я молчала об этом сорок лет — с тех пор, как остановилась в восемьдесят пятом. Молчала с Виктором, с детьми, с большинством подруг. Носила внутри.
Это было — осознанное молчание. Не от страха, не от стыда только. От понимания: некоторые вещи не надо тащить в новую жизнь. Виктор любил меня — тихо, верно, по-настоящему. Зачем давать ему эту боль? Зачем разрушать то хорошее, что было между нами, рассказом о том, что было до?
Он не спрашивал. Это тоже говорит о нём — он не копал прошлое, не ревновал к призракам. Принял меня такой, как есть — не зная всего.
Честно ли это? Спорный вопрос. Некоторые скажут — нет, в браке надо говорить всё. Может быть. Но я видела пары, которые говорили всё — и это «всё» разрушало. Не знаю, где граница. Для меня граница была там — не рассказывать то, что только причинит боль и ничего не изменит.
С детьми — тем более. Это не их история. Это — до них, другая жизнь, другое время. Они знают маму — учительницу, жену папы, бабушку трёх внуков. Этого достаточно. Прошлое моё — моё.
Теперь, когда пишу это — чувствую что-то похожее на облегчение. Как будто камень, который лежал внутри тихо и незаметно, наконец — высказан. Не решён, не исправлен — просто высказан.
Иногда достаточно просто высказать.
-----
## Часть семнадцатая: Одна вещь, которую я поняла поздно
Есть одна вещь, которую я поняла — поздно, уже после Виктора, уже в старости.
Андрей не был виноват больше меня. Я долго думала иначе — что он, взрослый мужчина, женатый, должен был остановить. Должен был не звонить, не предлагать встречи, не продолжать. Он — взрослее, он — с обязательствами, он должен был.
Да, должен был. Но и я должна была. Мы оба должны были — и оба не остановились.
В нашей культуре принято — вину за такое класть на женщину. «Разлучница» — это про неё. «Соблазнила», «увела», «не постыдилась». Про мужчину говорят мягче — «загулял», «слабость», «бывает». Это несправедливо.
Мы оба делали выбор. Каждый раз — выбор. Каждая встреча, каждый звонок, каждый год из одиннадцати. Мы оба выбирали продолжать.
Вина — поровну. Может, не поровну в деталях — но в существе: поровну.
Это я поняла поздно. Раньше немного злилась на него — что не остановил, что не ушёл, что оставил меня одну разбираться с жизнью. Потом поняла: я тоже его не остановила. Тоже не ушла сама — пока не решилась в тридцать три.
Когда перестала его обвинять — стало легче. Странно, но так.
-----
## Часть восемнадцатая: Про счастье
Последнее, что хочу сказать — про счастье.
Была ли я счастлива? В те одиннадцать лет — да, по-своему. Это было живое, настоящее. Не полное — всегда было что-то, что отравляло, то самое знание о Людмиле, о детях. Но внутри того, что было между нами — да, было счастье.
С Виктором — другое счастье. Тихое, устойчивое. Как хороший дом — не дворец, но тёплый и надёжный. Это тоже счастье, и не меньшее.
Сейчас — третье. Одинокое, тихое счастье старости. Книги, внуки, утренний кофе, осень за окном. Своя жизнь — наконец полностью своя, без скобок, без «но», без чужого.
Три вида счастья. Все — настоящие. Все — разные.
Я не жалею о том, что прожила такую жизнь — сложную, с ошибками, с виной. Жалею о боли, которую причинила другим. Но жизнь — целиком — не жалею.
Потому что она была — живая.
-----
## Часть девятнадцатая: Что я думаю о себе той
Двадцатидвухлетняя Галя — я иногда думаю о ней как об отдельном человеке. Она была — живая, ищущая, немного наивная. Нашла то, что искала — разговор, понимание, ощущение что существую по-настоящему — и не подумала о цене.
Я не ненавижу её — ту себя. Но и не оправдываю.
Она сделала выбор. Знала, что делает — знала с самого начала, говорю это снова и снова, потому что это важно. Не была обманута. Выбрала сама.
И этот выбор — одиннадцать лет чужой боли. Людмила платила цену. Антон и Оксана росли с отцом, который часть себя нёс куда-то ещё. Это тоже цена, невидимая, но настоящая.
За это — жалею. По-настоящему.
Но жалею не так, как принято жалеть в таких историях — с грудобоем и слезами. Жалею — трезво. Это было. Это причинило боль другим людям. Это неправильно.
И одновременно — это было часть моей жизни. Настоящая часть, живая. Отрезать её — значит отрезать кусок себя.
Обе вещи — правда. Можно держать их обе.
-----
## Часть двадцатая: К тем, кто сейчас
Если среди читающих есть женщина, которая сейчас в такой ситуации — молодая, с женатым, убеждающая себя что это особенное, что у них не так, что он уйдёт, что любовь всё перевешивает — я скажу ей одно.
Может, и правда особенное. Может, любовь настоящая. Я не знаю вашей истории.
Но я знаю одно: есть другая женщина. Живая, настоящая, с болью, которую вы не видите. И пока вы думаете о своём чувстве — она платит цену. Каждый день.
Это не значит, что надо немедленно всё бросить. Жизнь сложнее советов. Но это стоит видеть — ту другую женщину. Не как абстракцию, не как «его жена». Как человека.
Если вы видите её — и всё равно продолжаете, как я — то хотя бы знайте, что делаете. По-настоящему знайте.
Это не облегчит вину. Но сделает вас честнее перед собой.
-----
## Часть двадцать первая: Про слово «разлучница»
Хочу сказать про это слово — напоследок.
«Разлучница» — это слово про то, что я разлучила. Разлучила семью, разлучила мужа и жену. Но я не разлучила — они остались вместе. Он не ушёл. Семья не распалась.
Так что разлучница ли я? Формально — нет.
По существу — что-то разлучила. Разлучила Людмилу с уверенностью в муже. Разлучила её с покоем. Это тоже разлучение — невидимое, но настоящее.
Слово, которое мне больше подходит — другое. Не знаю как оно звучит. «Та, которая взяла чужое» — может быть. «Та, которая знала и не остановилась» — точнее.
Я не буду называть это красиво. Это было неправильно. Я знала, что неправильно. Я не остановилась вовремя.
Это — правда. Вся, без украшений.
-----
## Эпилог: Сейчас
Мне семьдесят два. Живу одна — Виктор умер, дети своей жизнью. Работала до шестидесяти восьми — учителем, потом на пенсию. Сейчас — книги, внуки, подруги, тихая жизнь.
Иногда думаю про Андрея. Не с болью — уже нет. Просто — вспоминаю. Человека, с которым было настоящее. Человека, которому я причинила боль — косвенно, через его семью. Человека, которого я любила и который был слаб.
Всё это — было. Это часть меня. Я не выбросила бы эти одиннадцать лет из жизни, даже если бы могла. Но я бы остановилась раньше.
Вот что я думаю в семьдесят два года о себе двадцатидвухлетней.
Ты была живая. Ты искала настоящее — и нашла. Только не увидела цену. Или увидела — и не остановилась. Это — твоя ошибка, и ты её знаешь.
Живи с этим. Не вычёркивай — живи.
Я живу.
-----
*Теперь — вопрос к вам.*
*Я рассказала всё. Не оправдывалась — просто рассказала.*
*Что вы думаете? Не про меня — про это явление вообще. Всегда ли «разлучница» — плохая? Всегда ли всё однозначно? Или — как в жизни — сложнее?*
*И если среди вас есть те, кто были по другую сторону — жёны, которые знали, или те, кто сам оказывался в такой ситуации — напишите. Я хочу услышать.*
*Это — не простая тема. И простых ответов тут нет.*
-----
*Галина Сергеевна, 72 года*
*Тула*
*Учитель на пенсии*