Знаете, я частенько сидел на опушке, колючки мои торчали во все стороны, и я думал – вот ведь штука какая

Знаете, я частенько сидел на опушке, колючки мои торчали во все стороны, и я думал – вот ведь штука какая. Идешь себе по тропинке, широкой такой, утоптанной, под лапами шуршит прошлогодняя листва, рядом кто-то семенит – то ли приятель, то ли попутчик случайный, – и кажется: ну всё, теперь так и будет, до самых дальних холмов, до горизонта, где небо с землей слипается в один мутный комок.

А потом – раз! – и тропинка твоя сворачивает. Не спрашивает, не предупреждает, просто берет и отклоняется от той самой магистрали, по которой все идут гуськом. И спутник твой продолжает топать прямо, даже не обернувшись, а ты стоишь на развилке и чувствуешь себя последним идиотом, потому что привык к чужому дыханию за спиной, к этому мерному топоту рядом.

Я видел, как те, кто раньше сочинял вдвоем – то ли песни, то ли еще какую чепуху, – вдруг начинали тянуть каждый свое. Один берет ноту выше, другой басит в противовес, и получается не гармония, а какофония. Видел, как компаньоны делили нажитое: тебе эта кочка, мне тот овраг, и разбегались по своим углам, словно никогда и не было между ними ничего. А уж как детеныши покидают родительские норы – это вообще отдельная поэма, полная драматизма и ненужных слов.

Ничто не вечно, говорю я себе, почесывая брюхо. И в этом, пожалуй, единственная правда, которая не колется, даже когда прикасаешься к ней своими иголками. Всё проходит. Всё расходится. И остается только твоя собственная тропа – порой узенькая, кривоватая, но твоя.