В 1867 году самурай по имени Накаэ Тёмин вернулся из Парижа, где провёл несколько лет, изучая французскую политическую философию. По возвращении он написал трактат о демократии, перевёл Руссо на японский и стал одним из главных теоретиков либерального движения Мэйдзи. Он был самураем по рождению и статусу — и не держал меча в руке, возможно, ни разу в жизни.
Это не исключение. Это норма.
Образ самурая как воина, живущего исключительно поединком и готовностью погибнуть с честью, — один из самых устойчивых исторических мифов, причём созданных во многом самими японцами и совсем не в ту эпоху, когда самураи существовали как реальная сила. Реальные самураи были куда сложнее, скучнее, практичнее — и во многих отношениях интереснее киношного образа.
Большинство самураев никогда не воевали
Начнём с самого базового факта, который переворачивает всю привычную картину.
Самурайское сословие в Японии существовало как юридически закреплённая каста примерно с XII по XIX век. В период Эдо — двести пятьдесят лет мира с 1603 по 1868 год — самураи составляли около шести-восьми процентов населения страны. Это несколько миллионов человек. Большинство из них никогда не участвовало ни в одном сражении.
Они были чиновниками. Налоговыми инспекторами. Хранителями архивов. Учителями. Самурай эпохи Эдо — прежде всего государственный служащий, получающий жалованье рисом и озабоченный теми же проблемами, что любой бюрократ: карьерой, долгами и отношениями с начальством.
Мечи носили — это правда. Право носить дайсё (длинный катана и короткий вакидзаси) было привилегией сословия, его видимым знаком. Но ношение меча и умение им пользоваться — разные вещи. Среди городских самураев низшего звена фехтование было скорее факультативным, чем обязательным. Некоторые никогда не брали уроков у мастера — денег не хватало.
Нищий самурай — распространённая фигура позднефеодальной Японии. Низшие ранги нередко подрабатывали ремёслами: плетением сандалий, изготовлением зонтиков, репетиторством — что формально противоречило статусу, но на практике было повсеместным.
Бусидо — кодекс, написанный после того, как самураи исчезли
«Путь воина» — Бусидо — воспринимается как древний кодекс чести, которому самураи следовали на протяжении столетий. На самом деле главный текст, кодифицирующий этот кодекс, написан в 1900 году.
«Бусидо: Душа Японии» — книга Нитобэ Инадзо, японского дипломата и учёного, получившего образование в американских университетах. Она написана по-английски для западной аудитории. Нитобэ объяснял западным читателям, что такое японская этика через понятную им рамку рыцарского кодекса. Книга имела огромный успех на Западе — и была переведена обратно на японский, после чего стала восприниматься как описание подлинной самурайской традиции.
Более ранний текст — «Хагакурэ» Ямамото Цунэтомо (около 1716 года) — подлинный самурайский трактат, но его автор сам признавал, что пишет о времени, когда настоящие воины уже перевелись. Знаменитое «Путь самурая — это смерть» было полемикой с современниками, слишком мирными и озабоченными карьерой. Ямамото ностальгировал по образу, который, возможно, никогда не был вполне реальным.
Бусидо как живая практика — реконструкция, причём относительно поздняя. Самураи имели этические кодексы — но они были куда менее формализованы и куда более разнообразны в зависимости от эпохи, клана и положения.
Катана — не самое важное оружие самурая
Катана занимает центральное место в иконографии самурая. Но в реальных сражениях японской истории она была скорее вспомогательным оружием.
До XVI века основным оружием японского воина на поле боя было не что иное, как лук. Искусство верховой стрельбы из лука (кюдо, а в более старой форме — кюдзюцу) считалось вершиной воинского мастерства, и именно лучники решали исход большинства ранних сражений. Самурай на коне с луком — вот подлинный образ воина периода Хэйан и Камакура.
Когда в XVI веке европейцы привезли в Японию аркебузы, японские военачальники мгновенно оценили потенциал нового оружия. Ода Нобунага в 1575 году в битве при Нагасино использовал несколько тысяч аркебузиров, организованных в ротационные шеренги, — и разгромил кавалерию клана Такэда. Огнестрельное оружие распространилось в Японии с такой скоростью, что к концу XVI века страна производила аркебуз больше, чем большинство европейских государств.
Меч в этой картине — оружие ближнего боя, последнего ресурса, церемониала. Его ценность была отчасти практической (он никогда не кончался, в отличие от стрел и пороха), отчасти символической. Именно символическая нагрузка катаны и сделала её иконой сословия — особенно в эпоху Эдо, когда реальных сражений не было вовсе.
Закон Тоётоми Хидэёси 1588 года — «охота за мечами» — запретил простолюдинам носить оружие. Меч окончательно стал не оружием, а документом — подтверждением принадлежности к сословию.
Сэппуку: ритуал, который был куда реже, чем принято думать
Ритуальное самоубийство — сэппуку, в просторечии «харакири» — занимает огромное место в западном образе самурая. Суровый воин, которому не оставалось иного выхода, кроме почётной смерти от собственного меча.
Реальная история этого ритуала значительно прозаичнее.
Сэппуку было формально узаконено как привилегированный вид казни: самурай, приговорённый за проступок, мог избрать его вместо обезглавливания. Это был выбор «почётной» смерти в противовес смерти уголовника. Государство выносило приговор — самурай исполнял его над собой.
Добровольное сэппуку без приговора было явлением редким. Именно поэтому история сорока семи ронинов (1703 год) стала национальным эпосом — подобное случалось нечасто. Период Эдо породил гротескный феномен: самураи, никогда не видевшие сражений, теоретически рассуждали о готовности умереть — и крайне редко воплощали её на практике. «Хагакурэ» раздражённо описывает современников, которые много говорят о смерти и никогда не умирают.
Конец самураев: не битва, а реформа
Самурайское сословие прекратило существование не в результате великой войны с иностранными захватчиками. Его упразднили свои.
Реставрация Мэйдзи 1868 года — переворот, вернувший власть императору, — была осуществлена самими самураями. Молодые реформаторы из провинциальных кланов Сацума, Тёсю и Тоса разгромили силы сёгуната Токугава и установили новый порядок. После чего методично уничтожили основы собственного сословия.
Реформы шли быстро. В 1871-м ликвидировали деление на домены. В 1873-м ввели всеобщую воинскую повинность — армия стала национальной, а не самурайской. В 1876-м запретили ношение мечей и заменили рисовые пенсии государственными облигациями, обесценившимися почти сразу. Сословие растворилось за несколько лет.
Часть бывших самураев взбунтовалась — мятеж Сайго Такамори 1877 года. Его подавила армия призывников-крестьян с винтовками. Бывшие самураи с катанами проиграли тем, кого всю жизнь считали существами низшего порядка.
Другие стали инженерами, дипломатами, учёными — как Накаэ Тёмин. Административная культура, накопленная за столетия, оказалась ценнее умения держать меч.
Миф, который создала сама Япония — и зачем
Образ самурая как непреклонного воина с кодексом чести окончательно оформился в эпоху Мэйдзи — именно тогда, когда самураи как сословие перестали существовать.
Новому японскому государству нужна была национальная идентичность, способная объединить страну, только что открывшуюся миру после двух с половиной веков изоляции. Самурайская этика — лояльность, дисциплина, готовность к жертве — стала удобным строительным материалом для этой идентичности. Образование, военная культура, государственная риторика — всё начало активно использовать самурайские образы. Не реконструируя реальность, а конструируя миф.
Западная аудитория этот миф приняла с энтузиазмом — и возвратила Японии в виде кино, комиксов и культурных клише. Круг замкнулся.
Реальные самураи были разными — чиновниками и авантюристами, нищими и богачами, людьми долга и людьми корысти. Как любое большое сословие. Образ самурая-клерка над налоговыми ведомостями не прижился — он слишком похож на нас.
Самурай в кино — это то, каким японское общество хотело видеть своё прошлое, а не то, каким оно действительно было. Но это само по себе интересный исторический факт: общества регулярно изобретают для себя более героическое прошлое, чем то, что было на самом деле.
Как думаете: есть ли в истории вашей страны или вашей культуры образ, который точно так же является красивым изобретением поздней эпохи — и который при этом воспринимается как подлинный исторический портрет?