Муся опять ушла.
Я вернулась с завода, повесила куртку, стянула ботинки. В прихожей тихо. На кухне тихо. В комнате – никого.
Миска полная. Вода не тронута. Подстилка на кресле – холодная, значит, давно.
И вот это «давно» меня задело. Не в первый раз. Не во второй. Муся уходила каждый день. Я открывала дверь утром – проветрить, пока собираюсь, – а она выскальзывала в коридор. Рыже-белый хвост мелькал за косяком, и всё. До вечера.
Пять лет мы прожили вместе. Я подобрала её у гаражей, совсем котёнком, мокрую, с забитым носом. Выходила антибиотиками, приучила к лотку, назвала Мусей – потому что мурлыкала так отчаянно, будто уговаривала меня не выбрасывать. Я и не собиралась. Мне за шестьдесят, живу одна, дети далеко – в Москве. Кошка в пустой квартире – это не одиночество, это компания.
А полгода назад Муся начала исчезать. Сначала на час. Потом на два. Потом на четыре.
Возвращалась сытая, довольная, ложилась на кресло и мурлыкала. Я проверяла – миска не тронута. Значит, кто-то кормил. На улице? Вряд ли – четвёртый этаж, подъезд с домофоном, зимой на улицу она не ходила.
Я работаю лаборантом на кожевенном производстве. Больше тридцати лет на заводе «Кожа» в Богородске. Каждый день – реактивы, пробы, запах дубильных растворов, который въедается в пальцы и не отмывается. Кожа на руках плотная, желтоватая от химикатов, ногти стригу коротко – иначе под ними собирается всё, что не должно попадать домой. Привыкла. Не жалуюсь. Папа тоже на этом заводе работал, и мама, и дед.
Но Муся – это было моё, отдельное, живое. И она уходила.
***
В тот вторник я решила проследить.
Встала на полчаса раньше, оделась, но из квартиры не вышла. Приоткрыла дверь на ладонь. Муся прошмыгнула в щель, я подождала три секунды и выглянула.
Коридор у нас длинный, четыре квартиры на этаже. Муся не побежала к лестнице. Она остановилась у соседней двери – сорок седьмой квартиры – и мяукнула. Тихо, коротко, как будто стучала.
Дверь была приоткрыта. Не настежь – на два пальца. Муся толкнула её лбом и вошла.
Я стояла в своём дверном проёме и не понимала. В сорок седьмой жил кто-то. Я знала это – по табличкам в подъезде, по редким звукам за стеной. Но я ни разу не видела этого человека. За все годы – ни разу.
Подъезд маленький, этаж маленький. Как можно жить за стеной и не знать соседа? А вот так. Утром я уходила на завод к семи, возвращалась после пяти. Выходные – магазин, сын звонит, стирка, готовка. Если сосед не выходит – его и не встретишь.
Я закрыла дверь и ушла на работу. Но весь день думала только об одном.
На заводе было как всегда – пробы, растворы, журнал, в который я записываю результаты уже тридцать шесть лет одним и тем же почерком. Девчонки из лаборатории обсуждали сериал. Начальник цеха заглянул за подписью. Всё как каждый день. А у меня в голове – приоткрытая дверь и рыже-белый хвост.
Я пыталась вспомнить, слышала ли я что-нибудь из сорок седьмой. Хоть когда-нибудь. Телевизор, радио, шаги. Панельные стены пропускают всё – соседку сверху я слышу, когда она чихает. А из сорок седьмой – тишина. Всегда тишина. Как будто там никого.
Но кто-то был. И кошка это знала раньше меня.
Кто там, за стеной?
***
Вечером Муся вернулась. Как всегда – сытая, тёплая, пахнущая чем-то чужим. Я понюхала – варёная рыба.
Я разговаривала с ней, как с человеком. Привычка за пять лет.
- Ну? Нагулялась?
Муся запрыгнула на кресло и свернулась.
- Значит, у тебя там жизнь получше моей, – сказала я. – Рыбой кормят.
Она мурлыкнула и закрыла глаза.
На следующий день я постучала в сорок седьмую.
Долго никто не открывал. Я слышала шаркающие шаги, потом тишину, потом звук замка. Дверь открылась.
На пороге стоял старик. Высокий, но согнутый – не от привычки, а потому что так было легче. Левая нога ступала на полстопы, он опирался на дверной косяк. Глаза – светлые, выцветшие, с красноватой каёмкой по нижнему веку. Волосы белые, стриженые коротко, ровно – кто-то стриг, не сам.
- Здравствуйте, – сказала я. – Я из сорок восьмой. Зинаида.
Он смотрел на меня так, будто ждал. Или боялся.
- Здравствуйте, – ответил он. Голос сухой, ровный. – Пётр Степанович.
- Моя кошка к вам ходит, – сказала я прямо.
Он кивнул. Не удивился. Отступил, пропуская в квартиру.
Однокомнатная, зеркальная копия моей спальни – только без второй комнаты. Чисто. Бедно. Старая мебель, советский шкаф, стол у окна, стул с подушкой на сиденье. Диван, накрытый клетчатым пледом. На диване лежала Муся.
- Она сама приходит, – сказал Пётр Степанович. – Я дверь не закрываю днём. Замок тугой, а мне тяжело поворачивать. Она вошла однажды и стала приходить.
Я посмотрела на Мусю. Она смотрела на меня. Спокойно, без вины. Как будто говорила: ну да, вот так. Что?
В прихожей, на тумбочке, лежал синий поводок-рулетка. Для кошки. С маленькой шлейкой. Совсем новый – пластик блестел.
- Это для неё? – спросила я.
Пётр Степанович помолчал.
- Купил в интернете. Через телефон. Внук соседки снизу показал, как заказывать. Я подумал, если она гуляет – вдруг захочет на улицу. С поводком безопаснее.
Мне стало не по себе. Не плохо – именно не по себе. Чужой старик купил моей кошке поводок. Заказал через интернет, попросив чужого мальчишку показать, как это делается. Для кошки, которая ему не принадлежит. Для кошки, которая просто вошла в приоткрытую дверь и осталась.
- Вы тут давно живёте? – спросила я.
- С восемьдесят восьмого года.
Тридцать восемь лет. За стеной.
- А на улицу выходите?
Он помолчал.
- Давно не выхожу. Ноги. Четвёртый этаж, лифта нет. Спуститься ещё можно. Подняться – нет.
Я посмотрела на полку у стены. Там стояли часы, стакан с ручками и чёрно-белая фотография в деревянной рамке. Мужчина в рабочей куртке, с усами, стоит у станка. Лицо знакомое – не могла понять, откуда.
- Спасибо, что кормите Мусю, – сказала я. – Простите, если она мешает.
- Не мешает, – ответил он быстро. – Она тут нужна.
Я вышла. В голове звенело одно: тридцать восемь лет за стеной, и я не знала.
Дома я стояла у своей стены – той, что отделяла меня от него. Положила ладонь. Стена холодная, обои чуть отходят в углу. За ней – человек. Восемьдесят лет. Один. С поводком для чужой кошки.
Муся вернулась позже обычного. Запрыгнула на колени, свернулась. Я потрогала её шерсть – пахла чужой квартирой. Не рыбой на этот раз. Чем-то другим. Кожей. Старой, выделанной кожей. Как на заводе.
***
На работе я рассказала Валентине из сорок шестой. Она живёт подо мной, знает весь подъезд.
- Кулагин из сорок седьмой? – Валентина поправила цветастый халат, в котором выходила на площадку и в магазин, и на почту. – Так он уже лет пять не появляется. Может, больше. Ноги совсем, я слышала. К нему соцработник ходит. Раз в неделю – продукты, лекарства. А так один.
- Родственники есть?
- Никого. Жена умерла давно, детей вроде не было. Тихий. Я его и голоса-то не помню.
- Он с восемьдесят восьмого здесь.
Валентина подняла брови.
- Надо же. А я с девяностого. И то сколько всего пережила на этой площадке. А он – как будто нет.
- Никто к нему не заходит? Соседи, знакомые?
- Да кто? Раньше, говорят, с кем-то дружил. Давно. Когда ещё ходил. А теперь – соцработница по четвергам, и всё. Однажды трубу у него прорвало, так сантехник пришёл и сказал: там старик один сидит, хоть бы кто зашёл. А кто зайдёт, если он сам не просит?
Валентина вздохнула.
- У нас в подъезде все так. Живём рядом, а друг друга не знаем. Мне и то – если бы не лавочка у подъезда, я бы с соседями только на собрании встречалась.
Я вернулась домой. Достала из холодильника суп. Разогрела две порции.
Постучала в сорок седьмую.
Пётр Степанович открыл не сразу. Увидел кастрюлю и отступил на шаг.
- Не надо, – сказал он.
- Надо, – ответила я. – Суп. Куриный. Вчерашний, но хороший.
Он не спорил. Пропустил.
Муся была на диване. Подняла голову, увидела меня, зевнула и легла обратно.
Я поставила суп на плиту. Плита старая – газовая, с чёрными конфорками, прогоревшими до рыжего по краям. Но рабочая. На столе – чашка, блюдце, хлеб в полиэтиленовом пакете. Холодильник маленький, допотопный, гудел на весь коридор.
Он стоял у дверного проёма и смотрел, как я разливаю по тарелкам.
- Садитесь, – сказала я. – Ноги же болят, зачем стоять.
Сел. Тяжело, придерживаясь за край стола. Я заметила, что стул стоит так, чтобы от него можно было дотянуться до всего – до плиты, до холодильника, до раковины. Он устроил свою жизнь по кругу, чтобы не вставать лишний раз.
Мы ели молча. Суп был обычный, ничего особенного. Но Пётр Степанович ел так, будто пробовал впервые. Не жадно – внимательно. Как будто хотел запомнить вкус.
- Давно кто-нибудь вам готовил? – спросила я.
- Давно, – ответил он. – Сам. Яичница, каша. Что могу. Соцработник приносит полуфабрикаты. А суп – нет. Суп давно.
Я вымыла тарелки. Он пытался встать – я сказала «сидите». Он послушался. Муся спрыгнула с дивана, подошла к нему и потёрлась о ногу – о левую, ту, которая хуже. Он наклонился и погладил её. Пальцы длинные, сухие, с толстыми суставами.
- Спасибо, – сказал он.
- Я завтра ещё приду, – ответила я.
Он поднял голову. В светлых глазах – удивление, которое он пытался не показать.
- Не надо, – повторил он.
- Надо.
***
Я стала заходить каждый день. Утром – перед работой, проверить, всё ли в порядке. Вечером – с едой.
Он принимал помощь с трудом. В первые дни каждый раз говорил «не надо». Потом перестал говорить, но тело выдавало – напрягался, когда я входила, как будто ждал, что я передумаю.
Муся была между нами. Утром уходила к нему. Вечером возвращалась ко мне. Жила на два дома, как ребёнок разведённых родителей.
На третий день я принесла ему пирог с капустой. Пекла сама, по маминому рецепту. Он попробовал кусок и замолчал. Я подумала – невкусно.
- С капустой, – сказал он. – Генка такой любил.
- Генка?
Он посмотрел на меня – долго, оценивающе, как будто взвешивал, говорить или нет.
- Неважно, – ответил.
Но я запомнила. Генка. Папу звали Геннадий. Мама иногда называла его Генка – по привычке, даже после его смерти. «Генка бы рассмеялся», «Генка бы не одобрил», «Генка так не делал».
Папа умер тридцать шесть лет назад. Мне было двадцать пять. Сердце. Прямо на заводе – на том же, где я работаю. Утром пришёл, а к обеду его увезли. Я не успела попрощаться.
Столько лет прошло – и до сих пор его не хватает. Не каждый день, не каждую минуту. Но вот стоишь у станков, чувствуешь запах дубильного раствора – тот же, что был при нём, – и понимаешь: он тут ходил. По этим коридорам. В такой же куртке.
Я вернулась домой и села на кухне. Достала альбом. Мы с мамой перебирали его последний раз лет десять назад, перед тем как она переехала к брату в Нижний. Фотографий мало – в те годы щёлкали редко. Но одна была: папа на заводском дворе, весна, деревья голые. Рядом с ним – мужчина. Высокий. На полголовы выше папы. Я перевернула снимок. На обороте – мамин почерк: «Генка и Петя. 1989. Май».
Петя. Пётр Степанович.
Я вглядывалась в фигуру рядом с папой. Молодой ещё, прямой, без той согнутости, которую я видела. Но лицо – то же. Те же светлые глаза, тот же крупный нос. Это он.
Муся пришла и запрыгнула на колени. Тёплая. Мурлычет.
- Генка и Петя, – сказала я вслух.
Муся мурлыкнула.
***
На пятый день я снова заметила фотографию на полке. Черно-белый снимок. Мужчина у станка. Рабочая куртка, усы, руки в карманах. Я подошла ближе.
И узнала.
Не сразу – постепенно, как проявляется снимок в растворе. Усы. Форма носа. Поза – левое плечо чуть выше правого, привычка, которая была у папы всю жизнь.
Это был папа.
Не похожий мужчина. Не совпадение. Это был мой отец. На полке у соседа, в деревянной рамке, стоял снимок моего отца.
Я развернулась к Петру Степановичу. Он сидел на стуле, Муся – у него на коленях. Он смотрел на меня и не отводил глаз.
- Кто это? – спросила я, хотя знала.
- Ты знаешь.
- Скажите.
Он помолчал. Муся мяукнула, и он погладил её машинально.
- Геннадий Фёдорович Рябов. Твой отец.
Я села на диван. Ноги не держали, и я села. Пружина скрипнула подо мной. Муся спрыгнула с его колен и подошла ко мне. Потёрлась о щиколотку.
- Вы знали моего папу?
- Дружил. На заводе познакомились в семьдесят восьмом, а в восемьдесят восьмом я сюда переехал. Он же мне вещи на четвёртый этаж таскал. Два дня таскали. Я с завода – а он уже тут, спустился, говорит: давай помогу.
- С восьмого, – повторила я. – У нас же четвёртый.
- Так я вселялся на восьмой, в другой подъезд. А потом, через полгода, тут освободилась однушка. Генка сказал – переезжай ближе, будем по вечерам чай пить. Я и переехал.
Я смотрела на снимок. Папа. Молодой, живой, с усами, которые он сбрил за год до смерти. Значит, фотография – конец восьмидесятых.
- Вы работали на заводе?
- Инженером-технологом. В дубильном цеху. Генка – мастером. Мы каждый день обедали вместе. У нас шутка была – он приносил сало, я приносил хлеб. Иногда наоборот. Кто забудет сало – тот проставляется.
Он говорил, и голос его менялся. Не стал громче – стал живее. Как будто вспоминать – это дышать.
Мне вдруг стало тесно. Не в квартире – внутри. Столько лет рядом. Столько лет.
- Почему вы молчали?
Он не ответил сразу. Погладил Мусю, которая вернулась к нему и легла рядом на стуле, свесив хвост.
- Когда Генка умер, – сказал он, – я приходил к вам. К маме твоей. Помогал с похоронами. Деньги давал, какие были. Потом ещё приходил – месяц, два. А потом она сказала: спасибо, Петь, но мы справимся. И я перестал.
Он замолчал. Я ждала.
- Мне тогда сорок четыре было. Я думал – ладно, живут, справляются, не лезь. А потом год прошёл, два, пять. Жена умерла. И я подумал – ну кто я для вас? Старик, который знал когда-то вашего отца. Зачем мне напоминать вам о нём? Зачем лишняя боль?
- Это не боль, – сказала я.
- Тогда я так не думал. Я думал – лучше не мешать. Ноги стали сдавать, я перестал выходить. Пенсия маленькая, соцработник приходит раз в неделю. Этого хватает. Мне ничего не нужно.
Он сказал это ровно, без жалости к себе. Как факт.
- Вы знали, что я живу за стеной?
- Конечно. Ты же Зинка. Генкина дочка. Я тебя помню – вот такая была, до плеча мне. Косички, синий портфель. Генка водил тебя в школу через двор.
Мне перехватило дыхание. Синий портфель. Я забыла про него. Совсем забыла. Тёмно-синий, с металлической застёжкой, которая защемляла пальцы.
- Вы всё это время знали, что я рядом, – сказала я. – И не стучали.
- А зачем? Старик с больными ногами, кому я нужен? Обуза. Генка бы не хотел, чтобы я висел на его дочери.
- Папа бы хотел, чтобы вы не сидели один, – ответила я.
Он отвернулся к окну. За окном темнело. Фонарь во дворе загорелся – рыжий, тусклый, как глаз.
- Кошка сама решила, – сказал он тихо. – Я дверь не закрывал, она вошла. Стала приходить каждый день. Садилась рядом. Мурлыкала. Я стал разговаривать с ней. Потом покупать корм. Потом – поводок. Думал, может, когда-нибудь выведу её на улицу. Глупо, да?
- Не глупо.
- Она мне напоминает, что кто-то рядом. Что за стеной живут.
Муся лежала между нами – наполовину у него на стуле, наполовину свисая к полу. Рыже-белая, тёплая, равнодушная ко всему, кроме тепла. Она не знала, что делала. Она просто шла туда, где её ждали.
***
В ту ночь я не спала. Лежала и думала.
Папы давно нет. А его друг живёт за стеной и молчит, потому что боится быть обузой. А кошка ходит к нему каждый день, потому что дверь открыта, потому что он одинок, потому что животные чувствуют то, чего люди не замечают.
Я вспомнила, как мама говорила: у Генки полподъезда друзей было. Он со всеми разговаривал – с дворником, с почтальоном, с электриком. Мама сердилась – ты со всеми дружишь, а посуду помыть некому.
Один из этих друзей остался. Один. За стеной. И я бы не узнала, если бы не кошка.
Утром я встала раньше обычного. Сварила кашу – овсяную, на молоке. Достала варенье, яблочное с корицей, которое делала осенью. Положила всё в пакет.
Постучала в сорок седьмую.
Он открыл быстрее, чем раньше. Как будто ждал.
- Доброе утро, – сказала я.
Он кивнул. Пропустил.
Муся уже была у него – лежала на подоконнике, смотрела во двор. Рыже-белый хвост свисал с края.
Мы завтракали вместе. Он ел кашу, я пила чай. Молчали. Но это было другое молчание – не пустое, не неловкое. Как будто все эти годы, которые стояли между нами, наконец перестали стоять.
- Расскажите про папу, – попросила я.
Пётр Степанович поставил ложку.
- Что именно?
- Всё. Каким он был. Что говорил. Что любил.
Он посмотрел на фотографию на полке. Потом на меня.
- Он тебя очень любил. Говорил: Зинка моя – упрямая, как я. На завод пойдёт, и не отговоришь.
- Он не хотел, чтобы я шла на завод?
- Нет. Мечтал, чтобы ты в институт поступила. Говорил – я тут руки гроблю, чтобы она руки не гробила. А ты всё равно пришла.
Я посмотрела на свои пальцы. Плотная кожа, желтоватая от реактивов. Вся жизнь на одном заводе.
- Пришла, – сказала я. – Через год после его смерти. Мама сказала – место есть, иди. Я и пошла.
- Генка бы ворчал, – сказал Пётр Степанович. – Но гордился бы. Он всегда гордился, что ты не боишься.
У меня защипало в носу. Я не заплакала – я давно разучилась по пустякам. Но защипало.
- А вы? – спросила я. – Вы были инженером. Почему ушли?
- Я не ушёл. Завод сократил в девяносто третьем, потом восстановили, я вернулся. Работал до две тысячи шестого. Шестьдесят лет – пенсия. Ноги к тому времени уже сдавали.
Муся спрыгнула с подоконника и подошла к нему. Он привычно протянул руку, и она боднула ладонь.
Я убрала посуду. Он не сказал «не надо». Впервые.
***
Каждый вечер я приходила и уносила кусочек отца обратно. Пётр Степанович говорил, а я слушала. Иногда записывала потом дома, в тетрадку, боялась забыть.
Он рассказал, как папа однажды принёс на завод котёнка. Нашёл в подвале цеха, сунул за пазуху, носил весь день. Начальство ругалось, а папа отвечал: «Он маленький, замёрзнет». Потом отнёс домой. Мама тогда неделю не разговаривала – у неё аллергия, а котёнка уже назвали. Пришлось отдать соседям сверху.
Я слушала и думала: вот откуда Муся. Не от гаражей, не от случая. От папы. Он тоже подбирал, тоже не мог пройти мимо. И кошка, которую я взяла пять лет назад, каким-то образом нашла его друга. Который тоже был один. Который тоже ждал, что кто-нибудь не пройдёт мимо.
Через неделю я принесла ему ботинки. Не свои – купила в магазине, сорок третий размер, зимние, на толстой подошве, с застёжкой-липучкой, чтобы не возиться со шнурками.
- Зачем? – спросил он.
- На улицу. Когда соберётесь.
Он посмотрел на ботинки. Потом на меня.
- Я не смогу спуститься.
- Я помогу.
- Четвёртый этаж. – Он покачал головой. – Ты не поднимешь.
- Пётр Степанович. Мой отец таскал ваши вещи на восьмой. Четвёртый – в два раза меньше.
Он не ответил. Но я увидела, как дрогнули пальцы на коленях. Он думал. Примерялся к мысли, которую давно отложил.
Ботинки он убрал не в шкаф, а поставил у двери. Рядом с синим поводком-рулеткой.
Каждый вечер я заходила. Мы разговаривали. Он рассказывал про папу – истории, которых я не знала. Как они вместе чинили трубу в подвале, и папа облился, и бежал по двору в мокрой рубашке, и Пётр Степанович бежал за ним с полотенцем. Как ходили на рыбалку на Оку, и папа поймал щуку, и они её жарили прямо на берегу, и она пригорела, и они всё равно съели. Как папа учил Петра Степановича играть в шахматы, и тот проигрывал восемнадцать раз подряд, а на девятнадцатый выиграл, и папа неделю не разговаривал.
Я слушала и видела отца живым. Не в фотографиях, не в воспоминаниях – в чужих словах, которые были точнее моих. Мне было двадцать пять, когда он ушёл. Я помнила его взрослыми глазами – уставшего, серьёзного, пахнущего заводом. А Пётр Степанович помнил его другого – смеющегося, хулиганистого, живого. Как друг помнит друга.
Однажды он сказал:
- Генка ненавидел гречку. Все ели, а он – ни за что. Говорил: «Я лучше голодный останусь, чем эту крупу ковырять». А потом я узнал почему. У него в детстве, после войны, ничего другого не было. Гречка и гречка, полгода подряд. Наелся на жизнь.
Я этого не знала. Мама варила гречку, папа ел молча, я думала – любит. А он просто не хотел обижать маму. Столько лет прошло, а я узнаю нового отца от соседа, которого не замечала.
- У него была привычка, – сказал Пётр Степанович однажды. – Когда думал, стучал пальцем по столу. Вот так, – он показал. Три коротких удара и пауза. – Я иногда ловлю себя – тоже стучу. За столько лет привычка перешла.
Я засмеялась. Потому что тоже стучу. Три коротких и пауза. Я думала – это моё. А оно – папино. И его.
***
В начале апреля потеплело. Снег сошёл, во дворе подсохло. Муся стала дольше сидеть на подоконнике у Петра Степановича. Смотрела вниз, на двор, на воробьёв.
Я пришла вечером. Он сидел у окна, Муся на коленях.
- Хочу попробовать, – сказал он, не оборачиваясь.
- Что?
- Спуститься.
Я не стала спрашивать «вы уверены?» и не стала отговаривать. Сказала:
- Завтра. Утром. Я возьму отгул.
Он кивнул.
Утром я пришла в восемь. Пётр Степанович был одет. Брюки, рубашка в клетку, куртка. Ботинки – те самые, у двери. Он надел их. Подошли.
В руках – синий поводок-рулетка.
- Мусю возьмём, – сказал он.
Я надела на Мусю шлейку. Она не сопротивлялась – стояла спокойно, как будто знала.
До лестницы – три шага от его двери. Первая ступенька. Он взялся за перила правой рукой, я встала слева, подставила плечо. Муся шла рядом на поводке, хвост трубой.
Мы спускались по ступеньке. Между первым и вторым пролётом он остановился, перевёл дыхание. Я ждала. Муся села на ступеньку и умылась.
- Генка, – сказал Пётр Степанович, – всегда говорил: не торопись. Ноги сами знают, куда идти.
Между вторым и третьим этажом я почувствовала запах. Тот самый – дубильный, кожевенный, кислый. Он шёл от куртки Петра Степановича. Старая рабочая куртка, которую он не выбросил. Тот же запах, что у меня на пальцах. Тот же, что стоял в папином шкафу, пока мама не отдала вещи.
Третий этаж. Второй. Первый. Подъезд.
Пётр Степанович остановился у двери. Солнце било через стекло, рыжее, утреннее.
- Давно я тут не стоял, – сказал он.
Я толкнула дверь.
Двор. Апрель. Лужи высохли, земля тёплая. Берёза у подъезда – голая ещё, но почки набухли, толстые, вот-вот лопнут. Лавочка, на которой сидят бабушки летом, – пустая, прогретая солнцем.
Пётр Степанович вышел. Сделал шаг. Ещё один. Муся потянула поводок, пошла вперёд, к берёзе. Он пошёл за ней. Я – рядом.
Он зажмурился. Я подумала – от яркости, апрельское солнце бьёт в глаза после квартиры. Но он стоял и дышал. Глубоко, с открытым ртом, как будто воздух был другим.
- Воробьи, – сказал он. – Орут, как прежде.
- Как прежде.
- А берёза выросла. Когда я последний раз выходил, она мне до пояса была.
Берёза стояла у подъезда – толстая, с грубой корой, ветки качались над нашими головами.
- Это было давно, – сказала я.
- Давно.
Мы дошли до лавочки. Он сел. Муся запрыгнула рядом, улеглась. Поводок-рулетка висел у него на запястье – синий, новый, блестящий.
Я села с другой стороны. Между нами – кошка.
- Пётр Степанович, – сказала я. – Вы не обуза. Вы – единственный человек, который помнит моего отца так, как я не могу. Не надо за стеной. Ладно?
Он не ответил. Но положил руку на лавочку – рядом с моей. Не прикоснулся. Просто рядом.
Муся мурлыкнула.
Я подняла голову. Четвёртый этаж, два окна рядом. Моё и его. Между ними – полметра кирпича. Полметра, тридцать шесть лет и одна кошка, которая решила всё за нас.
Вечером я сидела дома. Муся пришла в девять, как обычно. Сытая, тёплая. Легла на кресло. Я посмотрела на неё.
- Ну что, – сказала я. – Завтра опять?
Она мурлыкнула и закрыла глаза.
Утром я открыла дверь – проветрить. Муся выскользнула в коридор. Рыже-белый хвост мелькнул за косяком.
Я вышла следом. Не проследить. Я знала, куда.
Дверь сорок седьмой квартиры была приоткрыта. На два пальца. Как всегда.
Я толкнула её и вошла.