Его записи крутили на Radio Liberty как антисоветский материал. Сам Высоцкий об этом знал. И при каждой встрече с западными журналистами уходил от роли, которую ему уже назначили.
Готовая декорация, которая не сработала
К середине 1970-х у западной прессы на руках был идеальный материал. Советский поэт, которого не издают официально на родине. Женат на французской актрисе с паспортом гражданки Франции. Свободно въезжает в Париж. Сидит перед камерой и говорить может что угодно. Чего ещё не хватало для сенсации?
Только одного. Чтобы он сказал то, что от него ждали.
Он не говорил. Не потому что боялся. Это ясно каждому, кто хоть немного знает биографию Высоцкого. Человек, певший «Охоту на волков», бояться умел плохо. Он уходил от этой роли сознательно. И последовательно. Каждый раз.
Как его голосом говорили без него
Марина Влади в книге «Владимир, или прерванный полёт» описывает логику этих встреч точно. Западные журналисты приходили с готовым каркасом: поэт-страдалец, задушенный цензурой, молчащий у себя дома и наконец получивший слово здесь. От него ждали обличений. Желательно прямых.
Расчёт не был лишён оснований. Его песни действительно звучали на Radio Liberty и «Голосе Америки», их подавали как материал, неудобный для советской власти. Эмигрантские издательства в Европе выпускали его пластинки без его согласия, без выплаты авторских, иногда даже без правильных названий. Он про это знал. Относился с раздражением.
Но чужое использование его голоса не означало, что он сам готов стать чьим-то инструментом.
Я несколько раз перечитал свидетельства этих встреч, прежде чем формула его поведения стала очевидной. Он не отрицал проблем. Он отказывался от амплуа.
Вопросы, на которые нужного ответа не было
Схема разговора повторялась. Сначала сочувствие: как вам живётся без официальных изданий, в условиях цензуры? Журналисты делали паузу. Потом смещали угол: а что вы думаете о советской системе в целом? А не хотите остаться? Почему возвращаетесь?
Высоцкий на эти вопросы отвечал. Но не так, как нужно было журналистам.
Он говорил: его аудитория находится там, в России. Что поэт без своего читателя не существует. Что его песни нужны людям, которые понимают их изнутри, а не снаружи. Это не было уклончивостью. Это была позиция человека, который знал, для кого пишет.
Про родину говорил прямо: поносить не стану. Не из тех.
Что КГБ фиксировал в его зарубежных поездках
Здесь начинается то, что знают не все, даже среди поклонников.
За границей он находился под систематическим наблюдением. Это подтверждено биографическими исследованиями и рассекреченными материалами советских спецслужб. Сотрудники под прикрытием фиксировали его контакты, записывали разговоры. Высоцкий понимал это и, по свидетельству Влади, принимал как часть условий игры.
При этом его положение внутри СССР было нелогичным даже по советским меркам. Официально не издавался. Государственных премий не получал. Но и не арестовывался. Не высылался. Таможня пропускала его за рубеж снова и снова, хотя основания придраться находились легко. КГБ вёл досье, но не двигался.
Это была не доброта системы. Это был расчёт. Высоцкий за границей, публично молчащий о советской власти, был менее опасен, чем Высоцкий без выездов, превратившийся в мученика.
Такой расчёт работал. В 1977 году он выступил в Театре де ла Виль в Париже. Зал был полон. После концерта к нему снова подходили с теми же вопросами. Ответы оставались теми же.
Был и ещё один редко упоминаемый факт. Часть его песен французские и немецкие слушатели воспринимали буквально, без советского контекста. «Охоту на волков» там читали как прямой политический манифест, направленный против партии. Высоцкого это раздражало. Он объяснял: это не про политику, это про людей и загнанность. Слушали, кивали. Верили с трудом.
Позиция, у которой не было готового названия
Он не был советским патриотом в казённом смысле. Его песни про войну не были официальным прославлением. «Банька по-белому», блатной цикл, Гамлет у Любимова, километры магнитофонных лент вместо пластинок, всё это не вписывалось ни в одну официальную картину.
Но и диссидентом он себя не считал. Разница здесь принципиальная. Диссидент действует против системы как политический субъект. Высоцкий действовал как поэт. Это не одно и то же.
Западные журналисты эту разницу не понимали или не хотели понимать. Для их системы координат существовало два варианта: или с советской властью, или против. Третьей позиции не предусматривалось.
А он занимал именно третью.
Одна строфа, разные залы
Обычно эту историю рассказывают как историю осторожности. Мол, понимал, что слушают, и держал язык. Свидетельства людей, которые были рядом, показывают другое.
Его осторожность была избирательной. Он говорил резко и точно о том, что считал нужным. И уходил в сторону там, где от него ждали чужого текста.
Отказ поносить родину перед западными камерами был той же строфой, что и его песни. Просто для другой аудитории. Позиция не менялась в зависимости от того, кто сидел напротив. В этом и есть разница между человеком с убеждениями и человеком с удобными убеждениями.
На этом канале разбирается именно такая логика: не что происходило, а почему именно так, а не иначе. Если этот разговор вам близок, подписывайтесь на канал, следующие материалы уже готовятся.